Пеппа часто слышала....

Пеппа часто слышала, как её брат смеётся. Задорно смеётся над тем, как смешно растрепались её волосы. Беззлобно смеётся над тем, как морщится её носик, когда она злится. Неловко смеётся, извиняясь и искоса поглядывая на молнии. Восхищённо смеётся, смотря на очередную светящуюся плиту. Пеппа часто слышала, как её брат рассказывал о чём-то. О приключениях великих героев и героинь, о забавных мелочах, которые замечал в видениях. О том, какое замечательное место он нашёл в лесу, и как было бы здорово, если бы они втроём тихонько сбежали туда ненадолго. О том, как скучно выглядело порой будущее. Пеппа часто слышала, как её брат злится. Злился на то, что Джульетта опять вставала ни свет, ни заря, и не ложилась до поздней ночи, потому что должна была наготовить еды на всю деревню. Злился, когда дети шугались Пеппы, или, того хуже, начинали задирать её из-за то и дело начинавшихся ливня, грозы, града или ещё чего. Злился, когда, попытавшись проучить их, был вынужден в итоге залечивать раны арепой. Злился, когда мама в очередной раз отчитывала дочь за то, что та не контролировала свои эмоции. Злился, когда очередное предсказание оказывалось дурным. Пеппа редко слышала, как её брат плакал. В последний раз это было в детстве. Она стояла возле его комнаты, не решаясь зайти, и только слышала, как всхлипывает её брат, почему-то натянувший на голову руану и не пришедший к ужину. Тогда ей на мгновение показалось, что она видела под накидкой что-то красное. Однако, впоследствии Бруно не плакал ни когда горожане, один за другим, начинали отворачиваться, стоило ему появиться; когда мама бросала меткие комментарии о его "пользе", ни когда ступеней в его комнате почему-то становилось всё больше, так что даже сёстры редко к нему приходили, ни когда чуть ли не каждое предсказание уже сулило одни лишь беды и скорбь. Даже когда обозлившиеся жители пришли к Касите, требуя "сделать хоть что-то" с этим "проклятием", Пеппа не услышала плача. Пеппа лишь один раз слышала, как голос её брата не выражал ничего. Тогда ей показалось, что сердце рухнуло, упало в пропасть, а ноги резко стали ватными. Всего шаг, один-единственный шаг – и на шее затянулась бы петля, отняв его жизнь. Она не запомнила даже, что говорила. Помнила только, как крепко прижимала к себе брата, чтобы почувствовать его тепло, чтобы убедиться, что он жив, что он их не бросил. Тогда она впервые за долгое время услышала плач Бруно. Впервые за всю жизнь услышала его тихие, короткие жалобы. Впервые за долгое время чувствовала его отчаянные объятия. И тоже обнимала его, одновременно утешая, как умела, и укрывая от ливня и шума молний. Пеппа уже редко слышала брата. Раньше было не так, но чем больше времени проходило, тем реже Бруно покидал свою комнату и, уж тем более, дом. То и дело она чувствовала, как из-за того воспоминания вот-вот начнётся ураган. Но обычно всё заканчивалось тем, что ураган в её собственном лице врывался в одну только комнату Бруно. И Пеппа много, до невозможного много раз слышала эту тишину за потухшей дверью её брата. Она помнила миг, когда впервые увидела её, когда ощутила, как земля ушла из-под ног. Помнила, как воображение живо изобразило его мертвенное лицо, недвижимое тело. Помнила, как кричала и звала, как едва не затопила весь город, безудержно рыдая и моля Небо вернуть ей её милого, дорогого, любимого брата. Помнила, как её сердце разрывалось и рвалось куда-то – но куда?.. Она не знала, где её брат. Потому и куда так желало сердце не знала. Пеппа часто слышала отзывающиеся в голове собственные колкости в сторону её брата. Неудивительно: она то и дело сыпала ими. Чтобы ответить на шутку с его стороны, или чтобы отшутиться от неприятного вопроса, или чтобы неумело поддержать. Или чтобы хоть как-то заглушить боль, порой в самом деле убеждая себя, что не скучает, а порой – проклиная себя где-то глубоко внутри. Пеппа любила своего брата. Всегда. Пожалуйста, вернись.