Зверь с человеческими глазами

— Товарищ СССР! — запыхавшийся солдат, подлетел к нему, едва не врезавшись.       Мужчина задумчиво, будто нехотя обернулся. С неба падал пепел, он приподнял ладонь, обтянутую перчаткой, ловя чёрные хлопья, будто снежинки. Доносилась стрельба с узких улиц смешиваясь с злыми криками и возбужденными возгласами. Победа не давалась легко, за неё приходилось ещё воевать и воевать. Но Советы ощущал, будто в сердце из-под толстого слоя снега прорастал весенний цветок — всё кончено, осталось только восстать. Сняв с головы фуражку, провёл ладонью по короткому ёжику волос, слегка задев кончиками пальцев кривой, дугообразный шрам на затылке: — Нашли? — Да! — юноша по-деревенски вытер пот под носом рукавом. — Нашёлся, псина! В подвале заперли.       СССР кивнул, мол, веди. Отдав честь, солдат сначала ретиво бросился к некогда величественному зданию, но вовремя опомнился и притормозил. Советы добро ухмыльнулся: юность. Хорошо, что солдатик не растерял её, сохранил. Слишком много сердец очерствело, слишком много взглядов потухло на этой треклятой войне.       Союз ощутил нехорошие спазмы, когда они вышли через широкий коридор к залу. Вой и рык стоял такой, что казалось массивная деревянная дверь ходила ходуном, как картонный лист. Даже солдат малость оторопел: — Понимаете, — прошептал он. — его кажется, снотворным опоили, смирной больно был. А теперь видать очухался, скотина. Смерть свою чует.       СССР кивнул, крепче сжав эфес сабли на боку. Когда перед ним отворили двери, он невольно отпрянул. Более двух веков на российских землях не было нелюдей. Советы впервые в жизни видел его воочию, а не с старинных гравюр и фото с полей сражения.       У зверя были человеческие глаза, но остальное какое-то искаженное. Волосы плавно переходили в шерсть на загривке, туда же прижались острые собачьи уши. Руки тоже шерстью покрытые непропорционально длинные, с увесистыми черными когтями, ноги неестественно изогнутые назад и оканчивались лапами. Пасти у него не было, но зубищи виднелись, как у борзых. Существо застрявшие между человеческим и звериным. Советы испытал доисторический страх. Звере-человек повел носом, глубоко втягивая воздух. Глаза тёмного, как бездна, цвета налились кровью, и он попытался бросить в сторону Советов, брызжа слюной и громко рыча. С силой натянулись веревки на шее, запястьях и спине, вынуждая тварь утихомириться. Рвался лишь сильнее, до болезненно синих, багреющих отметин. Четверо солдат едва могли удержать его, опасливо косясь на свои же винтовки за спиной. Солдат рядом с Союзом щёлкнул предохранителем. — Пули ему не навредят, — СССР выставил ладонь, вынуждая опустить винтовку. — Только я могу его убить.       Зверь, он же Третий Рейх, продолжал рваться. Он скалился, изливался слюной, упирался задними лапами до борозд на полу. Чем ближе Советы подходил к нему, тем ярче чувствовал.       Страх. Это звероподобное исполинское существо, лишенное интеллекта и самосознания, боялось его. Того, кто лишен зубов, когтей и чуть ли не вдвое меньше. Просто потому что чуял, понимал на уровне инстинктов, что в руках Советов его жизнь. В глазах зверя была понятная человеческая суть:        «Я хочу жить»       СССР достал из ножен саблю. Метал блеснул холодным вердиктом.       Зверь смирился. Перестал рваться, утихомирился и покорно лег.       Солдаты удивленно переглянулись, но всё ещё крепко сжимали верёвки.       Союз занёс саблю над головой, не мигая смотря глаза в глаза.       Рука замерла.       У Советов был пёс, верный сеттер Милорд. Славная собака досталась ему ещё в юношестве и верой и правдой служил ему более десяти лет. Умный, может немного своенравный, но верный друг и товарищ. Он безоговорочно выполнял любую команду, любую блажь вздорного юного воплощения. Порой проделки были гадкими, Союз имел дурной характер. То на вредного полковника его натравит, то прикажет утащить у крестьянской семьи гуся. Плохие дела пёс выполнял с искренней собачьей ретивостью. Он не умел делить хорошее и плохое, для него важней всего был хозяин и его указка.       Так разве это существо не жило по той же морали? Может он просто не ведал, что может быть иначе? Кто же виноват, что рука хозяина имела больший размах, чем юношеские проделки Советов?       Сабля тихо щёлкнула войдя обратно в ножны. Солдаты смотрели на него как на полоумного, но не смели сказать и слова. — Я заберу его с собой, — строго произнёс СССР.       Третий Рейх взглянул на него, настороженно приподнял одно ухо. У Советов закралась шальная мысль: а есть ли шансы эту тварь надрессировать? Даже не так: выучить. В своё время в книжках писали, что и нелюдь мог владеть речью и грамотой не хуже людя. Сказка или байка, но в душе Советов проснулся юношеский интерес. Хмыкнув, присел на одно колено, смело взглянув в глаза зверю: — Я дарую тебе жизнь, — он протянул руку. — Понимаешь ли ты мою милосердность?       Рейх прижал уши, чуть попятился, утробно ворча. Но не укусил, не попытался вцепиться в горло, значит что-то соображал. Советы весело усмехнулся и строго произнёс уже солдатам: — Пасть замотать, руки за спину. Будьте осторожны, кто знает какая блоха его в пути укусит.       Солдаты молча повиновались, хотя в их сердцах больше горела идея пустить Третьему Рейху пулю в лоб и схоронить по-тихому.

***

— Ув-р… рюм-р-м… — усиленно пыхтел Рейх. — Угрюмая, — лениво поправил Советы, продолжая держать карандаш на слове. — Уг-рю-ма-я, вроде как, мрачная. Как тучи, помнишь слово «тучи»?       Рейх тряхнул ухом, почесав когтями шею. Подпалистые брови чуть шевельнулись, видимо соображал как сказать словами, при том понятными: — Мокрро, — уши чуть прижались к затылку. Воду он очень не любил. — Грохочет. — Верно, — Союз умилённо улыбнулся.       Смешно смотрелся все же зверь. Сидел как порядочный первоклашка на стуле (даром, что лапы неизящно раскинул), достаточно аккуратно сложил свои ручищи и не горбился, хотя одежда его явно сковывала. Порой лениво зевал, ушами вертел отвлекаясь на звуки ночного зимнего леса. Но всё же стал усидчивее, чем месяц назад.       СССР и не думал, что откроет в себе дар дрессировщика-учителя. Хотя подобное давалось совершенно непросто.       Третий Рейх осознавал что его помиловали не просто так, но от своих звериных повадок упрямо не отказывался. Одежду рвал (соседку дважды до сердечного приступа своим голым задом с коротким хвостиком довёл), с другими собаками охотнее перегавкивался, чем шёл на контакт с Советами, сбегал спать на крыльцо. В общем, отвратительно себя вел. СССР раз за разом вспоминал мудрость из французской книжки, которую прочитал ещё на фронте: «Мы в ответе за тех, кого приручили». Убрав саблю в ножны, он взял ответственность за это остроухое недоразумение.       Как показало изучение книг, Рейх относился к древней немецкой родословной, подвид собакоподобных. Ещё точнее: доберман. Почитав отдельно про породу, Союз был готов взвыть не хуже собаки: избыток энергии, упрямство (в купе с высоким интеллектом!) и своенравие. То что Рейх был упрямым, это СССР быстро уяснил. Что только Союз не делал, чтобы заставив здоровую сволочь хотя бы сидеть прямо: и угрожал, и на голодный паек сажал, и запирал без права выйти в сад. Тот лишь деловито усаживался, как ему удобно и совершенно невозмутимым лицом смотрел куда-то в угол комнаты. Стоило Советам отвернуться (или упаси боже, выйти из комнаты!) как тут же, что-то ломалось и портилось не самым приятным способом (заодно видимо, показывая, кто тут альфа). Воззвать к человеческим истокам Третьего Рейха было труднее, чем убедить сельских бабушек не креститься: на грани с алхимическим обрядом. Но как говорится, вода камень точит.       Советы просто сменил тактику. Он не доказывал что хозяин и господин, а спокойно отстаивал свой авторитет. Без рукоприкладства и криков. Надо было видеть, как тот смешно косил уши, когда Союз почти холодным шёпотом отчитывал его за очередную дурацкую звериную проделку. В какой-то момент, коммунист начал ловить на себе осознанный взгляд, когда говорил с ним. «Интересно, а с ним вообще разговаривали?», — в какой-то момент подумал Союз. Кто знает, как с ним обращались. Натаскали на команды, выучили чему-то чтобы уж совсем безобразно себя не вёл и пускали на поле боя.       И чудо, в один зимний вечер, неуклюже, но Рейх сел почти как человек за стул. Ему явно было неудобно, кое-как приноровился. Советы пошёл ему на уступки и разрешил дома носить только сшитые под него подштанники. Так, благодаря методу проб и ошибок, уступок в одном и непреклонность в другом, Рейх медленно но верно начал подавать признаки разумности. Стучал прежде чем зайти, кивал когда к нему обращались, указывал когтем на то что хотел взять или попросить. Шаг за шагом, медленно и постепенно. Союз испытывал гордость за себя и за него.       И вот они начали читать книги. Часто Союз читал ему в слух, или вот так сидели и могли неделями мусолить один маленький рассказ. Но справедливости ради, Рейх уже неплохо мог читать простые предложения и быстро запоминал новые слова, если их просто объяснить. — Гр-р-ус’ит? — Рейх озадаченно посмотрел в лицо Союза. — По’му? — Она скучает по хозяину, — СССР добро улыбнулся. — Помнишь, что в начале сказал столяр? «Супротив человека ты всё равно…», это значит она ниже его в иерархии, как животное неразумное. И от того зависима. — Злой… — шерсть на шее Рейха поднялась. — Не хоррош. — Да, — Союз устало потёр глаза, под очками. — Это грустная история, зря я её выбрал. — Потму? — По-че-му, не забывай про звук «че», — Советы сощурился. — Или алфавит заново учить будем?       Тот замотал головой, поджав руки к груди. СССР невольно умильнулся. В целом, когда больше полугода делите жилплощадь, волей-неволей начнешь смеяться над его ужимками. — Каштанка попадает в руки хорошего человека, — Советы грустно улыбнулся. — Но в итоге возвращается к хозяину Луке.       Рейх прижал уши, заворчал, приоткрыл рот, будто внутри перекатывал шарик манки. Союз терпеливо ждал, понимая, что тому ещё сложно даётся речь. — Так нельзя, — наконец выдавил он, — Человек плохой, оби’ает Каштанку. — Но всё равно хозяин, — Советы кивнул своим словам, зевнув. — Понимаешь, собака же изначально, как делила? Хозяин и заказчики. Хозяина кусать нельзя, заказчиков — можно. У неё нет сложного понимания добра и зла, что хорошо, что плохо. Кормят, даже бог весть как — хорошо, бьют — ничего, порой и за ухом почешет. Чехов такой историей хотел показать, как порой животные уязвимы перед человеком и какую ответственность он несёт за них.       Рейх бросил косой взгляд на него, почесал одной рукой другую: — Ты мне хозяин?       Советы немого оторопел, вопрос был поставлен невинно, даже поверхностно. А вот от ответа СССР многое зависело. — Нет, — коммунист мягко потрепал его плечо. — Я тебе не хозяин. И никто не будет, когда ты достаточно обучишься. Понял?       Тот скосил одно ухо, рассеянно за ним почесав. Советы расхохотался: что с этого неуча взять. — Пошли спать, — Союз вышел из-за стола, щёлкнув выключатель на лампе.       Рассеянный холодный свет фонаря падал на деревянную стену, заплывая на ковер. За окном кружила метель, то и дело тени, чёрные, как пепел, мелькали в свете пятен на стене. Советы засмотрелся, задумался: а правильно ли он поступил? Не было ни дня, чтобы его ни критиковали. Старший брат часто грозно косился на Рейха, когда приезжал в гости. На заседаниях представители республик нет, нет да затронут тему. Грязные слушки про него пускали, мол «от императрицы понахватался высоких интересов». Советы молчал, знал что его боялись и лишь шёпотом по темным углам такую мерзость мусолили. Порой он и сам ловил себя на странных мыслях, когда зверь ластился к нему. То голову на колено положит, проникновенно в глаза заглядывая, то руку лизнёт, когда Союз решит погладить между ушей. Чем разумнее становился Рейх, тем тоньше становилась грань между ними. «Он всё равно мне не равный», — подумалось Советам, он взглянул на Рейха. Тот сначала выудив одну конечность из-за стола, аккуратно подтянул вторую, при том осторожно держась за спинку стула, чтобы не сломать. Взглянул на Советы, потом на расстеленный для него диван. — Можно с тобой? — произнёс он и прижал уши к голове, будто боясь удара.       «Холодно поди», — как-то вяло оправдал его Союз, позволительно махнув рукой за собой.       Хотя кровать была по-императорски огромной, Рейх занял большую её часть важно раскинув и руки и лапы. Завернувшись коконом в пуховое одеяло, Союз буравил взглядом стену. Надо бы всё же внести разграничения. Ведь либо ты дозволяешь собаке занимать человеческие места, либо учишь её месту. Но Рейх же не собака! Он собакоподобный, это разные вещи. Но пускать в свою кровать (при том имеет он своё спальное место ничуть не хуже) это было верхом необдуманности. Третий в конце-концов альфа, ещё в придачу. Одно послабление, второе и в какой-то момент охамеет! Что с ним потом вновь обнаглевшим делать? А вдруг надумает гусей соседских душить, хищной забавы ради? А как сезон начнётся, девок деревенских посрамит? Или не девок, а кого поближе… Союз вспыхнул в момент, как спичка: это же надо до такого додуматься! А всё недостаток общения складывается.       Раньше он на любом мероприятии первым красавцем был, что по людским, что по воплощения меркам. Волосы, как у Маяковского, до его насмешливой проделки, черты ровные и приятные, многие его сравнивали с статуей Ареса, поражающей своей особой, мужской красотой. Самое главное глаза, иссиня синие, пленившие не одну пышную юбку, да что греха таить и не одно галифе… Но то было давно, будто столетия назад (а может и буквально столетия, фактическое бессмертие учит не считать года).       Рейх под боком заворчал, по-хозяйски закинув лапу и руку ему на плечо. Советы резко развернулся, чтобы хотя бы спихнуть нахала на его сторону, но замер.       Пока он спал, лицо было совершенно человеческим. Мягким, расслабленным. Красивым. Истинно арийский анфас: тонкий нос, высокий лоб, правильные черты. Волосы только черные, с рыжими подпалинами. И уши, что даже во сне немного двигались ловя какие-то далекие таинственные звуки. СССР не удержался, выудив руку из-под одеяла, мягко обхватил одно. Горячее. Оно тут же резко дёрнулось от чужого прикосновения, прижалось к голове. Рейх нахмурился, приоткрыл рот в беззвучном полурыке, вальяжно лизнул клыки. Весь облик человека как и растворился. Союз хмыкнул, закрывая глаза, попробовал уснуть. Но мысли, как разбалованные овцы, так и норовили зайти не на те поля. Где среди высокой и обманчиво безмятежной травы прятался опасный хищник. От зубов которого уже нет возврата обратно.

***

      Рейх сжимал ладонями книжку, время от времени постукивая хвостом, видимо когда доходил до приятных моментов. Союз улыбнулся, подставляя лицо весеннему солнцу, продолжая неторопливо пить чай из кружки. С крыши ещё звенела капель, участок заполонили лужи, но уже где-то виднелись первые робкие зелёные ростки, расцвели почки на вербе. СССР думал, что скоро надо будет рассаду рассаживать, яблони окучивать, крыльцо бы перекрасить, а то на балках уже краска начала облазить. Скосив взгляд на Рейха, подумал, что вдвоём-то это веселее будет. Там можно и на рыбалку сходить, а может и в город его вывести. Сложновато-то конечно, уши ещё можно кепкой прикрыть, а вот лапы не замаскируешь. — Хорошая история, — радостно почти без рычания и заглатывания букв произнёс немец. — Мне нравится. Лучше русских историй. У вас всё плохо.       Союз по-доброму рассмеялся, пожав плечами, согласился: — Верно сказано, — затем прислонившись к перилам спиной и отставив чашку рядом, деловито поинтересовался. — А что хорошего в этой книге? — Элизабет выходит замуж за Дарси, — он вновь невольно начал постукивать хвостом. — Это хороший конец.       СССР было хотел рассказать, как тяжело жилось женщинам того периода и, возможно, история далеко не о светлом и невинном, но глядя в глаза полные счастья от прочитанного: смолчал. Может быть, когда-нибудь своим умом дойдёт. А если нет, кто такой Советы, чтобы его судить за его литературный опыт?       За забором раздался душераздирающий кошачий ор, переходивший с высоких нот на очень высокие. Рейх тут же подскочил, вытянувшись в стойку и вертикально выпрямив уши. Союз на всякий случай преградил ему путь: — Спокойно, — он хмыкнул. — Коты за кошку дерутся, март все же.       Тот чуть осел, но уши все ещё стояли вертикально. Опустил взгляд на Союза, смерил его долго с головы до ног. У того дернуло под ребрами, нехорошо засвербело где-то в районе спины: — Я тебе не омега, — скрестив руки на груди, коммунист строго добавил. — Даже не присматривайся. — Ты красивый, — шагнув, оставил между ними жалкие сантиметры. — Ты хороший. Омега не нужна, ты лучше.       Советы помассировал переносицу, нахмурившись. Осознанное желание. Если идёт осознанное желание сложенное человеческими словами, разве не могут они допустить подобное? В конце концов, Рейх понимал кто он, понимал уже многое. Значит они были равными, ведь так?       Овечка все же забрела не на то поле, хищник давно её съел и обглодал все кости благоразумия. — Мы не можем, — Союз отвёл взгляд, чтобы не повестись на жалобную моську. — Мы разного вида. — Вида одного, — он с умным видом поднял палец. — Подвид разный. — Ты смотри-ка, — СССР хохотнул. — Сразу доцентом стал, как природа в исподнем взыграла.       Рейх тут же опустил руку, прижал уши, ссутулился виновато. ТЮЗ плачет по таким актёрам.       Наверное, весна влияла и на людей. По-особому дышалось, громче ныло сердце в одинокие вечера. Казалось, всё вокруг шептало: иди и найди себе спутника. — Я не отступлюсь, — Рейх осторожно коснулся его руки. — Упрямый. Дело не в весне. Это… дало смелость. Сказать слова. — То что ты упрямый, я знаю не по наслышке, — Союз иронично хмыкнул. — А в искренности чувств уж сомневаюсь, извини.       Рейх выпятил грудь: — Я могу и летом приставать.       Советы долго смотрел в его глаза и расхохотался: святая простота. Разве такое выдумаешь специально? Сердце мужчины оттаяло, как такому очарованию отказать? — Ты же даже не целовался ни разу, — СССР воровато огляделся.       Высокий забор хорошо закрывал участок от любопытных путников. Да и окна соседних домов сиротливо темнели. Но на всякий случай, Союз схватил его ладонь и потянул в дом. — Сядь, — СССР указал на кресло.       Рейх все же был слишком высоким в сравнении с Союзом. Тому хотелось иметь хоть какое-то преимущество. Хотя бы на время. С очередной овцой здравомыслия он уже простился. Заломить альфу, особенно в гон, было сравнимо с самоубийством. — Не дергаться, — Союз наклонился к его лицу. — не кусаться, не бросаться, иначе к местному ветеринару и на кастрацию, понял? — Это не гуманно, — Рейх хмуро глянул на него.       СССР рассмеялся, неторопливо коснувшись губами его губ. Клыки неприветливо торчали, но губы у того были вполне приятными на ощупь. Главное не оцарапаться в припадке чувств, вдруг от крови совсем одуреет? Советы чуть подольше прижался, ощущая чужое дыхание. Рейх послушно замер, лицо под ладонью казалось окаменевшим. Советы запустил пальцы в отросший загривок, поглаживая. Настойчиво толкнулся в чужие губы, огрел тяжелым дыханием. Целовал трепетно, без страстного нажима. Больше скользя, чем ощутимо погружаясь. Союз решился на дерзость, которую долго себе позволить не мог. Обхватил узкие уши, мягко сжал, огладил. Рейх довольно прикрыл глаза, осторожно коснувшись его носа своим. СССР сам не знал, почему ему так доставляло удовольствие мять и гладить острые уши, ощущая тепло и подрагивание в ответ.       Когтистая рука осторожно приобняла его за талию. Рейх первый потянулся к его губам, смело толкнулся. Немного неловко, неосторожно стукнулся зубами. Советы опустил руки, обхватив его под подбородок направил как надо. Сомкнув губы, они какое-то время не двигались, наслаждаясь моментом. Лишь дыхание мягкой волной перетекало от рта к рту.        Стало жарко, Союз рискнул что-то посложнее. Толкался, обхватывал нижнюю губу мягко вбирая и увлажняя. Рейх жадно заворчал, голодно лизнув в ответ. Открыв глаза Союз увидел, как тот не мигая, смотрит на него, чуть подрагивая. Взглядом полным обещаний запредельного.       В конце-концов, Советы учил его быть человеком. Может, полезно узнать что полезного о зверином? — Я сейчас отойду ненадолго, — прошептал СССР, сопровождая каждое слово еле ощутимым поцелуем. — Жди в спальне. Хорошо?       Тот лишь кивнул, будто забыл, как говорить.       Союз уже и забыл каково это. Раньше в более юном и дерзком возрасте, много чего пробовал, много как баловался с ровесниками. И не с ровесниками, как раз все прелести мужской любви он познал, возлежав с французским послом. Этот обаятельный льстец так ему голову задурил, что только на утро, тогда ещё безымянный людь, понял что ночью произошло. Вместо того, чтобы выучить урок, раз за разом вёлся на сладкие речи и удивительно точные касания, заставлявшие тело не то что мурашками, болезненной ломотой отзываться. Кто знал что прошлый казус, так пригодится в этом времени, когда он уже не такой пылкий и наивный?       Союз вошёл в комнату уже обнаженный, ни капли не смущаясь. Рейх видел его нагим, приходилось какое-то время его купать, ведь тот сам не знал как мочалку в ручищах держать, да и в ванную его до сих пор силком не затащишь. Но сейчас глядя как тот неловко топчется, а затем замер в хищной стойке глядя на него — немного оторопел. Советы поднял в руке строгий ошейник, которым они уже год не пользовались за безнадобностью. — Я надену на тебя ошейник, — Советы сглотнул, подходя ближе. — Чтобы если что остановить тебя. Понимаешь? — Да, — Рейх покорно наклонил голову, хотя грудь у него тяжело ходила ходуном. — Защита. Плохо думаю. — Да, — СССР мягко огладил его щеку. — Правильно.       Он осторожно накинул цепочную конструкцию, крепко закрепив звенья. Если Рейх слишком сильно разойдётся, Советы сможет натянуть поводок и тогда шипы ощутимо надавят на шею. В отличие от собак у него там шерсти нет, лишь беззащитная человеческая кожа, так что эффект должен сработать быстрее и ощутимее.       Советы осторожно улегся на живот, намотав поводок на одну руку. Ему стало душно, собственный пульс бился громче барабанов на марше. Хотелось выйти, нырнуть с головой хоть в ближайшую лужу, чтобы остудить себя и свои дикие желания. Но вместо этого, мягко натянул поводок на себя. Рейх упёрся ладонями где-то над его головой, чуть приопустился, лизнул его между лопаток. Ещё, ещё, влажный язык ходил длинно, медленно, иногда ощущалась прохлада клыков и опаляющее дыхание на затылке. Союз чувствовал, как между бедер легло тяжелое и горячее. Тяжко дышалось, хотелось уже ощутить всё. Рейх уловив его мысли, отстранился. Его длинные ладони лежали так же по бокам, но тяжелое пыхтение доносилось намного выше. Советы чуть поддался назад, протянул свободную руку помогая направить. Рейх ответил тяжелым рычанием, задрожал крупной дрожью стоило его коснуться. Но держался, не срывался. Союз осторожно протолкнул, тихо, длинно застонав. Слишком много, слишком горячо. Немец выжидал, хотя дрожь стала опасно короткой, толкался, моляще поскуливая. Глубоко вдохнув, Советы двинулся навстречу. В глазах потемнело, невольно сжался, огладив себя под животом. Внизу непривычно распирало. Союз мокрым лбом упёрся в пододеяльник, хрипло выталкивая воздух из груди. Ощутив тяжесть чужого веса на себе и как уже глубже некуда, призывно застонал, выгибаясь. Лицо саднило от смешавшегося пьяного возбуждения с банальным стыдом. Божественно хорошо, чертовски неправильно.       Рейх двинулся, сначала коротко и медленно, будто опасаясь, что возьмут за шкирку и выкинут вон. С каждым толчком его смелость росла, как и аппетиты. Задние лапы оцарапали тяжелый ковёр, руки до треска сжали ткань. Звук человеческого стона сливался со звоном звеньев и мягким, успокаивающим пыхтением зверя.       СССР отпустил поводок, растеряв самообладание. Остался лишь он и крепкий жар выбивавший из него остатки разумного. Рейх выпрямился, обхватил одной рукой того под талией, приподняв над кроватью. Советы вскрикнул от ощущения слабости перед зверем, который мог им вертеть как ему захочется. Чужие бедра с силой прикладывались о его, дыхание опаляло затылок. Укус, острый, но тут же сменившийся лёгким облизыванием. Ещё один в плечо, больнее. Союз схватил чужую кисть, сминая короткую шерсть, выстанывая мольбу прекратить. Рейх виновато фыркнул, зализывая свой маленький проступок. Толкнулся. Задумался. Вдруг покинул нутро, вызвав растерянный вздох. Немец уложил любовника на спину и вновь коротко и ярко оказался внутри. СССР выгнуло от наслаждений, невольно закатились глаза. Рейх прижал ладонь, осторожно, чтобы не задеть когтями: — Мой… — проворковал он, изогнувшись, чтобы прижаться лбом к чужому лбу. — спаситель.       Советы не нашёл что ответить на это, обхватил его лицо руками, пытаясь поцеловать. Слишком большая разница в росте, выходило нелепо. Рейх провёл носом, глубоко вдохнул запах. Лизнул влажную от пота скулу, ещё дурея от его вкуса. Задвигался более импульсивно, дыша с возбуждённым рыком, как сорвавшаяся в безумном азарте гончая за кроликом. СССР потерялся в горячке жажды выпросить большего. Царапал широкие плечи, выгибаясь, хрипло выстанывая то, что человеческий язык передать не мог.       Ум ломал естественное, разделяемое меж двух тел. Хотелось кричать. Громко, долго, срываясь на долгую ноту. Наедине во тьме, глотая крупными порциями собственную гордость и чопорность. Союз взвыл, будто и его от животного, отделял лишь шаг. В его вое раскрылась страсть, красивая и необузданная в истинно диком воплощении. Рейх ответил ему более низкой, гортанной нотой, заходясь в дрожи последней охоты. На эту ночь.       СССР пытался закурить, но лишь ломал древко спички. Рядом развалился довольный, как накормленный до отвала, Рейх. Короткий хвост ходил ходуном, лицо будто треснет от улыбки от уха до уха. — Что с тобой делать прикажешь, а? — Советы завалился на подушки, бросив отчаянную идею закурить. — Любить, — невинно ответил тот, ткнувшись лицом в влажный бок СССР. — Само собой, — он хмыкнул, мягко потрепав того между ушей.       Рейх перевернулся на спину, куснув его пальцы. — Мы в ответе за тех кого приручили, — выдохнул туманно Советы, вглядываясь в потолок. — Умное. Мне нравится. — Ещё б тебе не нравилось, — коммунист повел бедрами, чуть поморщившись от дискомфорта. — Кормят, одевают, ещё и зад подставляют. Хорошо устроился.       Немец прижал уши, подтянулся поближе к лицу СССР: — Тебе плохо? — грустно спросил он, заглядывая в глаза.       Советы хмыкнул, задумавшись: а долго ли в нём будет жить такая почти детская искренность? — Мне очень хорошо, — он нежно коснулся губами губ немца. — Тогда ещё! — Рейх жадно схватил его бока, подтягивая под низ. — Куда ещё?! Ополоумел?! — Единственный способ избавиться от искушения — поддаться ему! — важно выдал он, наклоняясь и лизнув тому мочку уха. — Я у тебя все книжки отберу, доцент несчастный! — запыхтел Советы, пытаясь ухватить поводок, но руки предательски ослабли.       Рейх поднырнул к нему, ласково лизнув недовольно поджатые губы. Нежно, терпеливо, зная, что своего добьется. Черта у его породы такая — упрямство и настырность. Правда, к таким недостаткам, прилагалась безграничная верность и бескорыстная любовь к тому, кого негласно мог назвать «хозяином». Только не по-звериному однобоко, а по-человечески лирично:       Хозяином его сердца.