Ангел смерти

И сказал мне ангел: «Чуть-чуть продержись. Я завтра подарю тебе новую жизнь». (с) Полина Гагарина & Баста – Ангел Веры

      Свет уличного фонаря падает желтым пятном на пол, распугивает тени по углам. Мальчишка на кровати спит беспокойным сном, недовольно хмурит брови. Слишком длинный для своих девяти лет, слишком тонкий и уязвимый.       – Жалко как, – шепчутся в коридоре медсестры. – Хорошенький такой, совсем еще ребенок.       Мать мальчишки спит ссутулившись в кресле в углу палаты. Это всё, что она может – быть рядом. Это всё, что в её силах – не оставить его одного до самого конца.       Тень от крыльев на стене чернее ночи на улице. Крылья большие, почти от стены до стены, но не задевают ничего: ни молчаливый монитор, ни стойку с капельницей.       Он должен забрать его, должен отвести к Свету, где не будет боли. Он приходит к нему в седьмой раз и только смотрит. И каждый раз мальчишка смотрит на него в ответ. Смотрит и видит.       И сейчас, когда в ответ не глядят пытливые глаза, в груди, там где у людей сердце, где болит, когда им плохо, что-то происходит. То, чего не должно быть.       «Я укрою тебя крыльями, – думает он. – Я защищу тебя от всего, от чего только смогу».       Мальчишка на кровати расслабляется, складка на лбу исчезает. Пальцы замирают над вихрастой челкой. Едва-едва не касаются. Мягкое сияние тянется тонкой ниточкой снизу вверх. *       – Ты знаешь, что это ненормально. Неправильно.       Две кошки трутся о ноги Сяо Юя. Одна пушистая, бело-серой масти. Вторая – пестрая, трехшерстная.       – Почему они всегда возле тебя?       Сяо Юй глядит вопросительно.       – Кошки, – поясняет Чжэхань.       Сяо Юй в ответ пожимает плечами.       – Они всегда ходят по грани. Видимо, что-то чувствуют.       – Я тоже что-то чувствую, – говорит Чжэхань.       – И это неправильно, – кивает Сяо Юй.       «И это уже не изменить», – думает Чжэхань, но молчит.       Есть вещи, которые нельзя изменить. Они отводят души людей – к Свету, если так должно, и в Ничто – если так суждено. Они – не судьи и не палачи. Они – проводники.       Это то, что не меняется никогда.       Он чувствует, что то, что живет у него в груди – тоже не изменится. Никогда.       Он целых двадцать лет отправлял самые черные души в Ничто, и его крылья сильнее потемнели.       Его наказали за то, что он сделал то, что сам пожелал впервые за долгое, долгое время. За всё свое время – и он принял наказание, и отбыл его. И, после, вернулся туда, где всегда был.       Туда, где должен быть. *       Гун Цзюнь говорит:       – Я чувствовал прикосновение смерти, – и все понимающе улыбаются. Но никто не понимает на самом деле. Никто, кроме него, не видит.       Человека в черном длинном плаще с серыми крыльями за спиной. Такого красивого, что становится трудно дышать.       Гун Цзюнь помнит его. Его теплые руки на своей голове. Тихий мягкий голос. Щекотное прикосновение перьев.       Но никто больше не видит, и Гун Цзюнь думает, что сходит с ума, когда находит его глазами в операционной. Когда снова и снова вытаскивает своих пациентов из-за грани.       И видит слабую улыбку на красивом лице.       – Я чувствовал прикосновение смерти, – говорит он на интервью журналистке, и это не про то, как он держит в руках чужое бьющееся сердце. И не про то, как в детстве все врачи поставили на нем крест и могли только обещать снять боль.       Это про бережные пальцы, убирающие пряди с его лба.       Он видел то, что он видел: как мужчина с красивым лицом и светло-серыми крыльями брал девочку, с которой Гун Цзюнь недавно играл, за руку, и лицо ее сияло улыбкой, сутулая спина распрямлялась, а чья-то мама начинала горько рыдать. Их всех прогоняли тогда из игровой, начиналась суета. А он не мог оторвать взгляда от таких красивых крыльев. *       – Если я не сошел с ума, – шепчет Гун Цзюнь отражению в окне в ординаторской. – Если я не сошел с ума, пожалуйста…       Он не знает, о чем просит. О чем-нибудь? Потому что за его спиной – в отражении – человек с красивым лицом и серыми крыльями.       Человек ли?       Он мягко и очень грустно улыбается. Гун Цзюнь касается пальцами стекла, сейчас – зеркала. Ведет по отраженному лицу, затем по крыльям. Прижимает всю ладонь, почти пряча его в ней.       – Пожалуйста, – снова просит он, сам не зная, чего.       На его ладонь ложится другая. Такая отличающаяся. Такая знакомая. Прикосновение почти невесомое.       – Чжэхань, – произносит знакомый голос ему на ухо. Гун Цзюнь закрывает глаза.       «Чжэхань», – повторяет он про себя.       – Чжэхань, – повторяет человек с красивым лицом и серыми крыльями, и виска Гун Цзюня касаются горячие сухие губы. – Запомни. *       Ветер дует с юга, теплый и пахнущий солью. Ветер дует так, что глаза слезятся, вокруг сплошная муть и приходится прикрывать их рукой. Поэтому он не замечает человека, идущего навстречу. Поэтому он роняет стаканчик с кофе и газету. Поэтому долго моргает, пытаясь разглядеть человека напротив.       – Простите, – говорит человек, поднимает выпавшую из рук Гун Цзюня газету и протягивает ему.       Гун Цзюнь замирает. И смотрит. Они стоят, согнувшись, посреди улицы, их обоих толкают плечами прохожие – нечего мешаться на дороге! – и это самое реальное за последнее время. Шероховатость сжатой в пальцах газеты. Запах разлитого на асфальте кофе.       – Простите, это моя вина, – говорит мужчина, и сердце грозится выпрыгнуть из груди. – Могу я угостить вас чем-нибудь в качестве извинений? Меня зовут Чжан Чжэхань.       – Я знаю, – шепчет Гун Цзюнь севшим голосом. – Я знаю.