Не моя вина

Еще одна ночь, чтобы забыть, еще одна ночь, чтобы не думать. Нельзя. Нельзя. Держать себя в руках. Просить называть себя папочкой абсолютно чужого, чтобы немного расслабиться, чтобы не сорваться на нем...

***

Киришима встает с кровати, рычит сам на себя и злиться. Он еще немного пьян после прошлой ночи, но у Кацуки уже звенит будильник в другой комнате, а значит, пора вставать и собирать его в школу. Тяжело брать опеку над тем, в кого был влюблен. — Кацуки, вставай, — Эйджиро стучит в дверь, зайти не решается. Киришима не понимал, зачем Бакуго ставил будильники, если не просыпался по ним никогда. Эйджиро зажмурился, прислушался — тишина. Ладно, встанет сам. Не так давно Киришима взял его под свою опеку. Около полугода прошло с того времени, они сжились вместе, хотя у Бакуго стало куда больше секретов, тайн, но Эйджиро не старался ничего разведать. Кацуки было тяжело, и он не хотел ворошить незажившие раны. Он еще ребенок — Киришиме остается только контролировать его, вовремя догадываться о кончающихся карманных деньгах по взгляду или голосу, спрашивать про домашнее задание и обозримые планы на будущее. Бакуго не часто удосуживал его своим вниманием — вечера, когда они могли вместе что-то посмотреть по телевизору, давно канули в лету и растворились в потоке серых будней. Кацуки когда-то смеялся с ним. А теперь, Бакуго воспринимает его как одного из многих взрослых. Он для него больше не друг, а родитель, хотя искренне пытался быть и тем, и другим. Кацуки нравилось спать в теплой постели, иметь личное пространство в виде комнаты, ему нравилось жить с Киришимой, в его уютном светлом доме, даже когда Эйджиро позволял себе расслабиться где-нибудь в баре. Киришима ничего не запрещал, не видел в этом смысла, но не хотел, чтобы Бакуго попадал в передряги. Кацуки слыл в школе своим дурным нравом и задиристостью, но прилежная учеба сглаживала все углы. Выплескивал все эти эмоции Бакуго только в школе. Дома он не выходил из своей комнаты без необходимости. Киришима идет к кухне, начинает сооружать нехитрый завтрак и собирать Кацуки бенто в школу, хотя тот упорно заявлял, что мог бы и сам покупать себе его в магазине. Эйджиро настаивал на домашней еде, хоть и признавал, что должно быть, магазинные чаще вкуснее его неумелой мужской стряпни. Бакуго встает и идет в ванную уже через минут десять после того, как Киришима возится на кухне. Эйджиро думает, что ему пора бы уже немного отдохнуть и выспаться. Киришима слышит плеск воды и прикрывает глаза, трясет ноющей после выпитого вчера головой, отгоняя ненужные порочные мысли, поджимает губы и складывает в коробочку для обеда еду. Дольки яблока, немного свежей моркови, шпажку туда маленькую, чтобы было чем накалывать это все, вареное яйцо, рис и сосиски. Киришима плотно закрывает контейнер, кладет его в водонепроницаемый мешочек и в него же бутылку с вишневым соком. Мысли не уходили, хотя он только вчера посещал бар. В чем проблема? Киришима оставляет бенто на столе, плотно завязав мешочек, завтрак на плите, бредет в свою комнату, плотно закрывает дверь, ложится в кровать и слышит щелчок ванной двери. Бакуго влажными ногами без тапочек шлепает на кухню, а потом останавливается. Киришима уже понимает, что он хочет что-то попросить. Бакуго стучится. Эйджиро разрешает войти. Он лежит на кровати, укрывшись одеялом до подбородка. — Я сегодня после школы пойду гулять, — он просто сообщает, и Киришима просто говорит «хорошо». Бакуго не в том возрасте, чтобы ему что-либо запрещать, чтобы контролировать каждый шаг. Киришиме все равно расскажет о своих похождениях. Кацуки может рассказать ему все, но всегда есть то, чего Эйджиро не знает. У них есть рамки этого доверия. Бакуго позволяет ему оставлять в неведении походы в бар, а сам позволяет себе держать маленькие секреты, которые повергли бы его приемного родителя в шок. Например, что Бакуго, на самом деле, не хочет Эйджиро разочаровывать, скрывает конфликты в школе, со сверстниками. — До девяти, — бросает Бакуго и уходит из комнаты. Киришима проваливается в сон, слышит лишь, как Кацуки уходит из дома. Щелкает замок. Эйджиро понимает, что сегодня выходной. В какую такую школу он тогда собирал ему бенто? В какую такую школу он пошел? Киришима хмурится и понимает, что больше не может спать. Он ложится на спину, берет телефон с зарядки и щурится от яркости экрана, набирает торопливую эсэмэску Бакуго и замирает, ждет ответа. С кем ты?

Я буду в девять.

Хорошо. Киришима думает, что упустил еще одну нить своей родительской обязанности. Он засыпает в тревоге, а просыпается от громкого стука в дверь. Бакуго возвращается раньше, около пяти. Эйджиро вскакивает и несется к двери, открывает, Кацуки стоит за ней весь мокрый и, видимо, немного пьяный. На улице светит солнце, дождя и близко не было — даже асфальт сух. Эйджиро впускает его, запирает дверь, спрашивает, что случилось, но Бакуго лишь цыкает и скрывается в ванной. Киришима жмурится, не понимая, что с ним делать. Стоит ли отчитать, что искупался в луже? Стоит ли выражать недовольство из-за нетрезвого вида? Киришима не может сердиться на него. Бакуго возвращается в гостиную. Знает, что будет тяжелый разговор. Киришима сидит на диване спиной к кухне. — В какую лужу ты упал? — В реку, — объясняет он, проходя на кухню и наливая себе воды. — В полицию забрали? — Нет. Тебе бы позвонили… — Ты выпил? — Киришима скрещивает руки на груди и шумно выдыхает. — Выпил, — признается Бакуго. — А как ты упал в реку? — Столкнули. Случайно, — Кацуки делает паузы между глотками воды. — Я надеюсь, вы ничего не употребляли. — Нет… — Кацуки допивает стакан воды и зевает. Эйджиро поводит плечами и прикрывает глаза. Тяжело не думать о Кацуки в любом ключе, кроме нужного. Киришима, может быть, даже опасен для него. Он позволил своим мыслям одолеть им, завладеть сознанием. Хотя эти мысли закрались в его сознание еще до того, как Эйджиро стал опекуном для Кацуки. — Слушай, а ты вообще не жалеешь, что взял меня на себя? — тихо, будто украдкой спрашивает Бакуго. Киришима поворачивается. — Ты хочешь оформить досрочную сепарацию? — Эйджиро хмурит брови и поджимает губы. — Нет, я просто спрашиваю, — Бакуго тоже хмурится. — Не жалею. Твои родители так хотели. Да и ты мне никаких проблем не доставляешь. До этого дня, естественно… Кацуки улыбается едва заметно. Его глаза чуть поблескивают. — А от чего ты напиваешься перед выходными? — Бакуго опять старается не улыбаться. — Я больше не буду, — Эйджиро почему-то думал, что на этот вопрос ему никогда не придется отвечать. — Хорошо. Почему? — Устаю после рабочей недели. Также, как и ты от учебной, — лучше так, чем Бакуго будет знать, что Киришима по уши влюблен в него. Это нормально — любить как опекун. Но не мечтать об этом запрещенном, об этой романтике, которой никогда не будет. Бакуго считает его родителем и все тут. Чувствует благодарность и уважение — вот и все. Кацуки удовлетворяет ответ Киришимы, и он падает рядом с ним на диван. — Может в приставку поиграем? Бакуго зарывается в волосы пятерней, и Киришима смотрит на эти длинные тонкие пальцы, похожие на веточки деревьев ранней весной. Киришиме хочется взять эту руку в свою, но он берет в руку джойстик. Ему двадцать семь, и он прощает Кацуки все за красивые глаза, безумную любовь к нему, которая никогда не получит свободы. А ему семнадцать. Он смотрит на Эйджиро как на пример, не понимает его гиперопеки и даже не догадывается о любви. — Во что поиграем? — спрашивает Бакуго, но знает, что выбор все равно за ним. Он слегка еще пьян, но вменяем. — Даже не знаю, — чуть с улыбкой говорит Киришима, задумавшись о чужих формах и улыбке, о той или том, кто слышал его первый стон и возбужденный румянец. Кто-то, да не он. И никогда этого не увидит. — О, шикарная игра. Кацуки даже не смотрит, одобрил ли Киришима. Конечно же, одобрил. Нет сомнений. Эйджиро чуть улыбается и берет джойстик удобнее. — Кто проигрывает, тот готовит ужин! И Эйджиро знает, что проиграет.