Bellis perennis, myosotis

Куроо Тетсуро никогда не верил в любовь. Он считал, что это глупо, а затем думал, что это именно он глупый, просто потому что думает об этом, потому что подпитывается заезженными клише однотипных романтических фильмов или отчаянными мыслями одинокого подростка, но думать о любви, касаниях, бабочках в животе и мелкой дрожи, глядя на человека, — невыносимо. (Любовь — одна из форм разочарования, покусывающая заднюю часть его шеи.) Может именно поэтому он сидит на чьём-то крыльце, около незнакомого дома ранним утром, даже не потрудившись выяснить сколько сейчас времени, курит травку, сидя рядом с парнем, имени которого не знает. В воздухе витает запах середины зимы и ностальгии, и кажется, что сейчас половина третьего, а у парня потрескавшиеся губы и топазовые радужки, и Куроо предполагает, что на вкус они были бы похожи на яд, растекающийся по горлу. Тетсуро делает очередную затяжку и передаёт косяк парню, чьи пальцы начинают замерзать. На его лице кривая полуулыбка, перебирая завязки на своей толстовке, он мягко напевает Arctic Monkeys, так, словно на самом деле никогда не слышал 505 целиком, поэтому гитарная партия звучит неверно каждый раз, когда он до неё добирается. И Куроо внезапно теряется, наблюдая за тем, как тот затягивается, запрокидывая голову назад и выдыхает дым в пространство меж гипсокартонных стен — это почему-то завораживает, и Куроо ловит себя на том, что кусает губу, чтобы удержаться и не сказать парню, какой он чертовски привлекательный. В доме всё ещё гремит музыка. Тетсуро не знает, что за песня играет, поэтому старается сфокусироваться на юноше, сидящем рядом, задаваясь вопросами о том, старше ли он его самого, какой его любимый цвет, и думает ли он о своём существовании так же часто, как это делает Куроо, делая выводы о том, что ничего из этого не имеет значения, когда они оба украдкой обмениваются взглядами, сверкая расширенными зрачками и ленивыми улыбками так, будто звёзды в небе пиздецки уморительны. И почему-то странно, что Куроо беспокоится о любви и о том, насколько велики расстояния между созвездиями, и может ли он измерить их с помощью той дерьмовой пластиковой линейки, которую ему велели приносить на уроки математики каждый день, но которую он в итоге потерял спустя неделю; ему кажется странным и выходящим за рамки тот факт, что он так много хочет знать о пареньке, чьи замерзшие кончики пальцев обжигают легкие Куроо куда сильнее, чем марихуана. — Я не чувствую себя счастливым, — с улыбкой на лице произносит парень. Это именно тот тип улыбки, о которой обычно пишут поэты, чуть искривлённая и оголяющая зубы, словно неистовая пунктуация и заострённые скобки пронзают точку с запятой сомнения на его губах, и слова произносятся шёпотом, но, похоже, они путаются на языке, или, может быть, они просто не предназначались для произнесения вслух. И Куроо мог бы приподнять брови, но всё это не имеет смысла, и то, что парень улыбается, не имеет никакого значения, точно так же, как и то, что Куроо не может сказать, исходят ли вьющиеся струйки дыма от губ юноши, от воздуха или от косяка. Тетсуро кивает и вдыхает дым, исходящий от края косяка, что начал становиться короче, задерживает его во рту, прежде чем выдохнуть, закрыв глаза, ведь он в принципе курит мало, но ему нравится, как самокрутка болтается между его пальцами, и то чувство, словно его не существует, словно он в действительности не может вспомнить все те названия звезд, которые он видит в небе, а также не может вспомнить, как они произносятся, вот почему Кассиопея превращается в Кассиопппфх, и он может просто притвориться, что на самом деле нет правильного способа произносить какие угодно слова. (505 уже больше не звучит невпопад, когда паренёк снова начинает её напевать.) — Говорят, что однажды в твоей жизни появится тот, с кем тебе абсолютно точно предначертано быть, — он снова начинает, — это может быть случайный парень, с которым ты столкнёшься по дороге, или человек, с которым ты уже встречаешься. И, возможно, у них не будет депрессии, а может и будет. И, может быть, они скажут, что тебе не обязательно покупать растения, чтобы стать счастливее, или спать до тех пор, пока, проснувшись наутро, ты не вспомнишь собственное имя, но ты будешь продолжать это делать. И это будет в порядке вещей. Куроо делает затяжку. — Может быть, ты ошибаешься. И юноша смеется. Тетсуро решает, что ему нравится его смех. Горьковатый. Особенный. — Я во многом ошибаюсь. Я имею в виду выбор. Свободу воли. Это потянет тебя на дно. Ты выберешь одиночество, четырнадцать раз подряд бросая камни в стены и задаваясь вопросом о том, почему ты должен отдавать себя людям, которые учат тебя быть нормальным. — Как тебя зовут? — спрашивает Куроо. — Козуме Кенма, — ему не обязательно было называть свое полное имя. — Я Куроо Тетсуро. Куроо не знает, почему спросил. Ему нравится этот парень, нравится тот факт, что косяк почти исчез, и они оба вдыхают ощущение расслабленности, чтобы попытаться забыть о боли, и ему нравится, что Кенма начал сплетать стебли маргариток, которые сорвал из тусклого, вымытого цветочного горшка вялыми пальцами и с корявой улыбкой на губах. Он говорит Куроо, что на латыни они звучат как беллис переннис, и Тетсуро отвечает, что это чертовски глупое название, а Кенма просто пожимает плечами и говорит ему, что есть бесчисленное множество вещей с глупыми названиями. Они замолкают на мгновение, и Куроо по буквам проговаривает беллис переннис в своей голове, будто пытается вспомнить слова из старинной книги, которую прочитал только наполовину. Это глупо, и, наверное, уже почти три, но Куроо действительно ничего не осознаёт, поэтому просто повторяет это снова и снова. (Беллис переннис. Беллис переннис. Беллис переннис.) И он смотрит на Кенму, который смотрит на него в ответ, и улыбается, потому что глаза Козуме чертовски радиоактивны. Куроо не знает из-за разбитого ли это фонаря около крыльца или из-за марихуаны они выглядят именно так, но они оранжевые, жёлтые и красноватые одновременно, и когда парень улыбается, они становятся похожими на яркие беспорядочные ободки подсолнухов, разбавленные болтливостью, опаляющей глубину век Тетсуро. И он думает, что они напоминают ему цветочные марки, которые его бабушка клеила на пожелтевшие, испачканные кофе конверты, что она отправляла по почте до тех самых пор, пока ей не стало слишком плохо и она не перестала помнить имя Куроо. И когда он оглядывается на Кенму, он задаётся вопросом, правильно ли быть настолько поражённым кем-то, ведь он явно облажался. — Думаешь, любовь имеет значение? — спрашивает Кенма, при этом не интересуясь, существует ли любовь в принципе или хорошее ли это явление, он лишь спрашивает про её значение, и Куроо почему-то не может перестать смотреть на узловатые стебли в ненадёжных руках и на то, как луна впитывается в лепестки цветов. — Я не знаю, — рассеянно отвечает парень. Он действительно не знает. И Козуме просто кивает и начинает рыться в карманах, отыскивая зажигалку и потрёпанную пачку сигарет. Она почти пуста, и, когда Кенма достаёт сигарету из упаковки, другие остаются в стороне, и Куроо обнаруживает, что может пересчитать их в сером свете. (Он считает их в том же темпе, в каком мысленно произносит беллис переннис.) Музыка внутри перестала играть, но из дома никто не вышел, и Куроо смотрит на то, как Кенма зажимает косяк меж зубов, словно боится того, что тот выпадет из рук, и это выглядит так безмятежно, спокойно. Глаза Кенмы мерцают, когда он смотрит как Куроо выжимает большим пальцем пьезоэлемент зажигалки и неаккуратно зажигает конец косяка, как будто его пальцы покрыты воском, скользкие. Тетсуро просто в восторге от мальчика с маргаритками на коленях, с кривой, постоянной улыбкой на лице и волосами чернее ночи, что обволакивает их двоих. — Мне не обязательно смотреть Ромео и Джульетту, но я смотрю, — произносит Козуме, делая затяжку и с полуприкрытыми глазами передавая косяк Куроо. — Когда всё пошло прахом, Джульетта поцеловала своего мёртвого возлюбленного и всадила себе нож в сердце, но я? Я гоню от себя всех и влюбляюсь в растения. Куроо пожимает плечами: — Мы все справляемся, как можем. (И под «мы» я подразумеваю всех, кроме себя.) Мозг Куроо начинает немного затуманиваться, а цвета глаз Козуме начинают сливаться в один большой сгусток краски. Тетсуро не чувствует своих пальцев из-за холода, и по какой-то причине он просто хочет хоть что-то ощутить, что угодно. Куроо кажется, что он ощущает, как течет его кровь, чувствует, что его синеватые вены опутаны паутиной, как они обволакивают его красные нервы, и он делает еще одну затяжку, задерживая дым во рту и откидывая голову назад, чтобы почувствовать, как тот обжигает горло. Он выдыхает с нервным смешком. Теперь они держатся за руки, и Куроо чувствует лишь запах марихуаны, маргариток и Кенмы; он пахнет мятой, цветами и стиральным порошком, будто он насыпал слишком много, но не потрудился избавиться от лишнеего, или, может быть, он просто не думал, что сможет сделать это самостоятельно. Но Тетсуро это нравится, и ему нравится, как рука паренька ощущается в его руке, и то, что на улице слишком темно, чтобы увидеть разницу в оттенках их кожи, хотя Кенма бледнее Куроо. И они почему-то смеются. Они пьяны друг от друга, и Куроо сидит так близко к Кенме, что слышит его сердцебиение; он считает его, как ритм беспорядочной инди-песни без припева, разделенного на неопределенные аккорды и дерьмовое пение, но это не кажется чем-то неправильным. Все в порядке. Гортанный смех Кенмы чертовски заразителен, и Куроо решает, что действительно хочет услышать его снова, даже если мысль о том, чтобы быть рядом с таким удивительным мальчишкой, ужасна, нова и странна, потому что Козуме слишком сильно напоминает Куроо о любви. (Он просто не хочет влюбиться и оказаться на самом дне с разбитым сердцем.) — Ты другой, — говорит Тетсуро, и слова как бы застревают у него в горле, но ему больше нечего сказать, нет больше ничего значимого и важного, потому что он слишком занят попытками вспомнить латинские названия растений и строки из Ромео и Джульетты, которые он должен был изучать в одиннадцатом классе, но он не может, потому что его мозг переполнен Кенмой и больше ничем другим. А Козуме лишь кивает, легкая улыбка играет на его губах. — Ты в эйфории. ~~~~~ Кому: Куроо Тетсуро расскажи мне секрет Кому: Мальчик-Растеньице почему я должен доверять тебе? Кому: Куроо Тетсуро а кому как не незнакомцу довериться лучше всего? ~~~~~ Его пальцы пахнут пыльцой, а вены на свету зеленые, и Куроо не уверен, был ли у него когда-нибудь кто-то, кто действительно значил для него хоть что-то, но он думает, что этот парень точно что-то значит. Ему нравится, как Кенма произносит названия растений на латыни, как он сосредоточенно морщит лицо, когда не может произнести их правильно, произнести так, как ему хотелось бы, и как они вдвоём могут просто говорить о чем угодно, не беспокоясь, будет ли кто-то из них возражать. В воскресенье, когда Кенма приходит в квартиру Куроо с пучком растений, названия которых Тетсуро не знает, в своих запятнанных землёй пальцах, Куроо улыбается, потому что знает, что этот паренёк не тот, кто будет срывать цветы с клумб за пределами жилого комплекса, но ничего не может с этим поделать. На его лице читается волнение, щеки покраснели от холода, глаза дикие и остекленевшие. Кенма вкладывает растения в руки Куроо: — Это цветы рода аквилегий и гипсофил. Коломбины и дыхание ребёнка, но мне никогда не нравилось ни одно из этих названий. Куроо смеется и заправляет одну из коломбин Козуме за ухо, завивая стебель под мочку, чтобы цветок не упал. Его уши холодные, и Тетсуро приходится прикусить губу, ведь он не хочет, чтобы слова, не имеющие никакого значения, лились с его губ, словно остатки воды с ободка неисправного крана, как это обычно и происходит, неуверенные, неуместные и раздражающие. Он отходит, восхищённо моргая, как во сне, и притворяется, что не хочет произнести имя Кенмы шестнадцать раз подряд, потому что тогда он реально окажется в полной заднице. (Он уверяет себя, что любви не существует.) Просто Кенма такой чертовски необычный; он расскажет Куроо, как выращивать крупнолистную гортензию в середине зимы, прежде чем начнёт рассказывать о своей любимой еде, о том, что он никогда не мог даже представить себя счастливым, о своем любимом фильме, о том, как будучи ребёнком он думал, что чувствует запах цветов через фотографии, и об имени своей матери. И Тетсуро не знает, почему он здесь, почему он беспокоится о том, что хочет быть рядом с тем, кто так похож на него, но в то же время слишком сильно отличается. Он не знает ни одного слова из 505, все, что он знает лишь Tell Me I’m A Wreck и Lose My Mind. Он ощущает, как падает во что-то такое чертовски ужасное, в темную бездну в центре подсолнуха. — Хочешь куда-нибудь пойти? — интересуется Куроо у Козуме, его пальцы задерживаются на чужой щеке чуть дольше, чем нужно. Кенма на мгновение прикрывает глаза, а затем заправляет Тетсуро за ухо веточку дыхания ребёнка, а под неё коломбину, словно создавая витиеватую картину без холста. — Ты приглашаешь меня на свидание? — Я спрашиваю, не хочешь ли ты куда-нибудь пойти. Пальцы Козуме холодные. — Ладно, — медленно проговаривает Кенма, рассеянно проводя большим пальцем по подбородку Куроо. Запах земли резкий, он смешивается с цветами у лица, будто разбавленный коктейль. — Куда? — Куда угодно. До тех пор, пока ты рядом. — Было бы неплохо, — говорит парень, но почему-то улыбка на его лице отстраненная, такая далёкая, как будто его на самом деле не существует. ~~~~~ Дом так запрятан в подлеске, что Куроо сначала и вовсе не замечает его. Он наполовину невидимый и проржавевший, с полуразрушенными окнами, обвитыми виноградной лозой, что отчаянно цепляется за гипсокартон, словно волны, разбивающиеся о вулканическую горную породу. Куроо моргает, ведь всё такое красочное, яркое и позорно заросшее, как привычка, оставленная догнивать, и терпение, сворачивающееся в лепестки цветов. На окнах виднеются блоки картона, обмотанные изолентой, и у Куроо в голове смутно всплывают слова Кенмы, сказанные прошлой ночью: «Ты выберешь одиночество, четырнадцать раз подряд бросая камни в стены и задаваясь вопросом о том, почему ты должен отдавать себя людям, которые учат тебя быть нормальным». Кенма в рубашке, которая притягивает солнечный свет, и Тетсуро в самом деле забывает как дышать, когда смотрит, как тот идет через подлесок, сторонясь примул и осин, будто боится их разбудить, и что-то теплое разгорается где-то глубоко в животе Куроо, но он действительно не знает, что это такое. Он изо всех сил старается не отставать, потому как уверен, что Кенма не хочет знать, как много его мыслей занято лишь им одним. Они сидят на перевернутых ящиках из-под молока, с постеленными на них ковриками. Кенма собрал букет из фиалок, каспий и других цветов, произнося их названия по-латыни, поскольку ему не очень нравятся их устоявшиеся названия. В его руках также были гелиантус аннус, лилии и кастиллеи. Парни плетут цветочные венки лишь по причине того, что Козуме хочет, чтобы Куроо выглядел ещё привлекательнее. Пальцы Тетсуро старательно перебирают стебли цветов, заправляя соцветия в скрученные, похожие на виноградную лозу структуры. Гелиантус ан...что-то там... чертовски большие, но ему нравится, как их желтые лепестки выглядывают из каспий, даже если они в четыре раза больше их. Куроо поднимает глаза и видит, как Кенма втыкает вросшие в бетон сорняки в готовый на три четверти венок. Тетсуро в действительности не привык к тому, как Козуме выглядит при дневном свете, бледнокожий, с темными волосами. У Куроо кружится голова, когда он смотрит, как пальцы парня вправляют стебли в венок, потому что он знает, что Кенма делал это сотни раз, он уверен в этом. — Зачем ты добавляешь сорняки? — спрашивает Куроо, и ему кажется, что он вторгается во что-то космическое. Кенма просто пожимает плечами и прикусывает губу, будто обдумывает серьезный вопрос, на который есть шестнадцать неправильных ответов и лишь один верный. — Сорняки — тоже цветы, если получше их узнать. И Куроо внезапно перебрасывает сквозь пространство, притягивает гравитацией, в его груди разливается теплое чувство, и он слышит, как Кенма вновь произносит эти слова, но теперь они звучат совершенно по-другому, так успокаивающе. У него пересыхает в горле, и ему просто хочется смеяться гораздо громче, чем нужно, потому что, боже, кто бы мог подумать, что Козуме так крепко засядет в подкорках его сознания? (Мысль о Кенме — грандиозное заблуждение, с силой ударяющееся о череп Куроо.) Тетсуро не понял, что уронил гелианту… блять… подсолнух в траву. Его голос хриплый, глаза сияют ностальгией. — Ты только что процитировал Винни Пуха? Кенма прикусывает губу: — Я не думал, что ты заметишь. Заметил. Куроо встаёт, он еще не понял, что на улице стало облачно; небо монохромное, но все прямо перед ним фотонное и яркое, словно новые краски и холст. Цветочный венок идеально подходит Кенме, красиво обрамляя его лицо. Подсолнухи впиваются в его длинные тёмные волосы, по идее лилии должны были выглядеть безобразно рядом с желтизной цветков, но они выглядят как важная, незаменимая часть венка, как нечто размыто обиходное. Куроо чувствует, как магма бурлит у него в животе. Козуме удерживает венок в руке, поднимаясь, и надевает его Куроо на голову. Они оба смотрят друг на друга с таким трепетом и остротой, будто слепые, что впервые видят цвета. Глаза Кенмы не должны быть такого желтого оттенка. И Куроо не осознавал, что медленно наклонялся чуть ниже, до тех пор, пока не увидел, как Кенма немного отстранился, удерживая его за плечо, словно создавая барьер. — Не надо, — шепчет он, неосознанно надавливая большим пальцем на ключицу Куроо. Ветер пронизывает его рубашку, его рука теплая, несмотря на то, что Кенма выглядит таким холодным и опустошённым. — Ты даже не знаешь мой любимый цвет. — Зеленый, — догадывается Куроо. Невероятно правильно. — Сколько мне лет? — Семнадцать, — говорит Тетсуро, и парень дико смеется над его удачей. Они начали раскачиваться, хотя музыки нет, и почему-то кажется, что Куроо смотрит на всё через витражное стекло и разбитое зеркало, цвета кружатся в радужных завитках подлеска и перевернутом изумлении, а глаза Кенмы намного желтее, чем тогда, когда его зрачки были расширены. — Я пытаюсь спасти тебя, — хрипит Куроо. Он не до конца осознавал, что думает об этом, пока не ощутил, как хватка Кенмы на его плече ослабевает. Они перестали раскачиваться. Тетсуро чувствует, что все просто отключилось, приглушилось, словно внезапный конец записи в проигрывателе, но он все еще вращается, как пластинка, головокружительно ожидая, когда его остановят, или воспроизведут, или хотя бы обратят на него внимание. Козуме прижимается лбом к плечу Куроо, и цветочный венок на его голове почти падает. Куроо впивается ногтями в ладони, чтобы не обхватить Кенму за талию. Парень чувствует, как Кенма криво улыбается ему в плечо. — Может быть, я не хочу, чтобы меня спасали. ~~~~~ Пятиминутное откровение плавно перетекает в историю длиной в час, а затем в ночной разговор, погруженный в квазиметрическую плазму. На следующее утро, после собственного рассказа о том, как он боится Вселенной, Куроо просыпается с сообщением на своей почте: Кому: Куроо Тетсуро вселенной все равно это означает, что ты можешь быть тем, кем захочешь и ничего из этого не имеет значения потому что мир целиком твой ~~~~~ Кенма — волнение. И это волнение проявляется в том, как он поднимает брови на Куроо, прежде чем рассмеяться, будто тот ожидает, что он пожалеет о размытых буквах, запутавшихся в ткани толстовки, которую ему, вероятно, следовало постирать ещё несколько дней назад, бормоча слова, что он записывает в своем журнале растений, вслух, как будто в противном случае он растеряет их. Он неспокоен, но так и должно быть. Куроо так сильно облажался, и он не хочет в это верить. Он падает, падает и падает, и он не знает, где он в конечном итоге окажется, и он не уверен, что именно рядом с Кенмой. Потому что Кенма другой, и он всегда будет таким, даже если у Куроо скручивает живот всякий раз, когда он видит, как мальчишка улыбается этой своей ненадежной и хрупкой улыбкой, похожей на осколки разбитого стекла. Имя Куроо застряло у него в горле низким звуком. (Квантовая физика утверждает, что два тела никогда не могут соприкоснуться друг с другом из-за отталкивания электронов.) Кенма спит на диване у Куроо на коленях. Тетсуро нравится думать, что тот делает это неосознанно, инстинктивно, чтобы быть к нему поближе, но Куроо всегда прекрасно умел обманывать самого себя, так же как и всегда умел видеть в вещах что-то, чего на самом деле нет. Они играли в Crash Bandicoot на старом плейстейшене, который Куроо нашел на чердаке своего дома несколько месяцев назад, решив принести назад в квартиру, и Кенма заснул. Тетсуро приостанавливает игру и сверху вниз смотрит на парня своими обсидиановыми глазами, его рот кривится в улыбке, пальцы касаются полосочки кожи на бедре Кенмы, там, где задирается его рубашка. Куроо хочет поцеловать молочную кожу и оставить след, чтобы Козуме знал, насколько он важен для него. Всё кажется размытым. Куроо думает, что должен вернуть Кенму в реальность и рассказать ему о том, как жжёт в его горле, когда он проглатывает рвущиеся наружу фразы: «Я думаю, что ты значишь для меня больше, чем я для тебя, и это ужасно» и «Я думаю, что Козуме Кенма — самое, блять, глупое имя», ведь он знает, что если они выползут из его горла, он никогда не заткнется. На боковом столике лежит букетик цветов, которые Кенма всегда приносит Куроо, и он начинает вплетать стебли в свои волосы, словно разноцветные всплески в горошек. А затем парень шевелится, неглубоко вздыхает, и они оба стукаются головами, когда Козуме резко поднимается с колен Куроо. — О, черт, — шипит Тетсуро. — Прости, — говорит Кенма, моргая, и Куроо не понимает, как долго сможет находиться рядом с кем-то, чей запах похож на яд. Он прикусывает губу. Куроо не замечает дождя, пока молния не ударяет в окно, как открытое пламя. Глаза Кенмы расширяются, потому что единственный свет исходит от приостановленной игры Crash Bandicoot, и их лица лишь наполовину освещены искусственным светом. Глаза Козуме выглядят дикими и красивыми, в них есть что-то такое, чего Куроо никогда раньше не видел. Они почти пусты. И если есть что-то, что Тетсуро узнал сегодня вечером, в то время как оба поделились любимыми альбомами, неуместными страхами и детскими мечтами, которые на данный момент исполнены лишь на четверть, так это то, что он падает и падает в пропасть и не видит ничего, кроме Кенмы и его дурацких радиоактивных глаз. (Куроо решает, что это несправедливо. Он не знает, что конкретно несправедливо, но, когда дело касается Кенмы, справедливость полностью улетучивается.) — Я просто хочу знать, что в какой-то момент в будущем все будет хорошо, — шепчет Кенма, и Тетсуро едва слышит его из-за дождя, плещущего в окна, как белый шум по радио, неслышимые мелодии и отрывки разговора, приглушенные запутанной и обрывающейся связью. Они становятся все ближе и ближе, и Куроо чувствует запах коломбин в его волосах. — Ничего не будет хорошо, — отвечает ему Куроо, — Некоторым людям не суждено быть в порядке. Кенма застывает на месте, и Тетсуро задается вопросом, удивлен ли он. Козуме качает головой. — Мы и не должны были быть в порядке. И тогда губы Кенмы оказываются на губах Куроо. Они потрескавшиеся и ненадёжные, пока Тетсуро не начинает углублять поцелуй, огонь течет по венам и проникает в лёгкие, как сухой дым. У него кружится голова, глаза зажмурены, а руки запутались в волосах Козуме, как пергамент в пролитых чернилах, и, черт возьми, Кенма так чертовски красив, даже если ему грустно, и даже если он бросает камни в стены, и даже если единственная латынь, которую он знает, — это названия растений. Тетсуро проводит языком по его нижней губе, и они пробуют друг друга на вкус. Кофе, который они пили несколько часов назад, смешанный с маргаритками и аквилегиями. Куроо никогда так сильно не боялся высоты. (Но он уже упал и погружается в бездну.) Они держатся за руки и прижимаются мягкими поцелуями к губам друг друга, потому что оба слишком боятся отпустить, тяжело дышат и шепчут имена друг друга в губы, и вскоре Куроо просто дышит в шею Кенмы, уютно устроившись в её изгибе, обхватив руками долговязый торс парнишки, задаваясь вопросом, какого цвета эмоции он испытывает и сможет ли он когда-нибудь это понять. Куроо не знает, как долго они тут пробудут, голова Кенмы запрокинута и смотрит на вращающийся по кругу потолочный вентилятор, а Тетсуро пытается вспомнить латинское название подсолнуха, но вспоминает только гелиа, поэтому в итоге думает о гелиакоптере и гелиамммф, склеивая колючие буквы вместе в попытке помешать реализму. С другой стороны, может быть, так даже лучше. Куроо не уверен, улыбается ли Кенма. Он надеется, что это так. Единственный звук — это их дыхание, заполняющее комнату, и дождь, бьющий в оконные стекла. Куроо вспоминает, как его мать говорила ему, что дождь идёт, потому что ангелы оплакивают кого-то, кто умер, и Тетсуро вспоминает, как спрашивал, кто именно умер и почему ангелы плачут, а его мама просто качала головой, говоря, что не знает. Кенма первым нарушает молчание, но парень не знает, был ли он на самом деле к этому готов. — Мне очень жаль, — проговаривает Кенма, просто чтобы услышать как звучат эти слова. ~~~~~ Козуме ставит ящики из-под молока рядом друг с другом, когда парни в следующий раз приходят в сад. Они держатся за руки, когда Кенма спрашивает Куроо, что тот думает о смерти. — Я не знаю, — говорит он, прикрывая глаза. Похоже, что вот-вот снова пойдет дождь, на бетоне виднеются пятна, которые выглядят почти коричневыми, потому что дождевая вода не высохла со вчерашнего вечера, и Тетсуро думает, что это довольно сильно похоже на его глаза, когда он немного прищуривается и представляет себе червя, выброшенного на бетон, словно выброшенный на берег кит. Он хмурится и сжимает руку Кенмы. — Знаешь, когда ты внезапно всё осознаёшь? Когда задумываешься о том, что ты — существо, которое может говорить, ходить и поддерживать беседу, а потом, о черт, жизнь всего лишь временна, и всё это — одна вспышка в масштабах Вселенной. Это как выдернуть штекер из розетки, заканчивая игру. И когда ты теряешь это осознание, ты просто плывешь по течению. Кенма тяжело сглатывает рядом с Куроо и лишь качает головой, когда Тетсуро спрашивает его, почему он интересуется темой смерти. — Знаешь, ты заслуживаешь лучшего, — непринужденно произносит Козуме, опустив глаза. — Я ничто. Бесполезный. А ты заслуживаешь кого-то идеального. — Я не хочу никого идеального, — отвечает Куроо, поднимая лицо Кенмы, чтобы встретиться с ним взглядом. — Я просто хочу тебя. ~~~~~ Сад зарос, и гортензии увядают, когда Куроо приходит навестить Кенму. Подлесок дикий, а виноградные лозы, прилипшие к гипсокартону, начали с любопытством тыкаться в окна. Половина сада выглядит так, будто ее сровняли с землей паровым катком. Куроо стучит в дверь до тех пор, пока костяшки его пальцев не становятся фиолетовыми, и когда он оборачивается, видит связку мертвых цветов и карточку, на которой написано его имя. Они пахнут керосином и краской. ~~~~~ Звезды выглядят как дыры в небе, а луна гигантская, сияющая сквозь пряди волос Кенмы. Они лежат на крыше дома Тетсуро, Козуме вертит в руках букет из миозотиса, который он принес Куроо; парню обычно очень нравится делиться с ним названиями цветов как на английском, так и на латыни, но по какой-то причине слова, кажется, не выходят из его рта. Куроо не знает почему. Они снова курят, и пустая пачка сигарет, в которой Кенма хранит косяки, валяется где-то в углу крыши, и глаза Куроо устремляются на нее, как будто это какое-то животное, которое он никогда раньше не видел. Комок в горле ощущается как разросшаяся опухоль, и ему трудно глотать, когда он сдерживает слезы разочарования, ведь, хоть он и пытался поговорить с Кенмой о том, что не так, мальчишка продолжает убеждать Тетсуро, что с ним все в порядке, что беспокоиться не о чем. И Куроо хотелось бы принять этот ответ, но он просто не знает как. Он делает еще одну затяжку и пытается задуть тревогу дымом. Они снова начали целоваться, но уже почти четыре утра, и ночь превращается из черной в синюю, как старый синяк, и они оба так чертовски накурены, и всё так пусто и неправильно, и Куроо задается вопросом, являются ли на самом деле некоторые из тех красивых звезд, которые он видит в небе, черными дырами. — Я беспокоюсь о тебе, — произносит он, утыкаясь носом в шею Кенмы, и вдыхает запах земли, стирального порошка и марихуаны. — Я хочу помочь тебе. — Ты уже сделал это, — шепчет Козуме. Он делает затяжку и откидывает голову назад, выпуская дым и закрывая глаза. А затем он поднимает Куроо со своей груди так, что теперь тот нависает над ним, и они смотрят друг другу в глаза, шоколадный просачивается в желтый, как отчаянная попытка создать что-то новое и удивительное из двух цветов. И Тетсуро совсем не уверен, что в первую очередь должны смешиваться именно они. — Я так чертовски сильно тебя люблю. Ты запомнишь это? (Куроо не думает, что когда-нибудь сможет забыть эти слова.) Он закрывает глаза. Желтый цвет обжигает его веки; он никогда не думал, что три слова могут врезаться в его кожу так сильно, как это произошло сейчас, маятник гласных и согласных, впивающийся болью в кожу. Куроо никогда не верил в любовь, и он в ужасе от того, что она реальна. Кенма начинает посасывать кончик косяка, и Тетсуро наблюдает, как он некоторое время удерживает дым во рту, прежде чем выпустить, струйки вьются в воздухе и просачиваются в швы ткани толстовки. — И я тебя люблю, — говорит Куроо, а затем хмурится. — Ты планируешь куда-то пойти? — Да. — Куда? Он не отвечает, и если бы свет не был таким голубым, таким монохромным, Куроо думает, что он бы заснул, зажав косяк между пальцев. Он смотрит в его глаза. Большие, открытые, влажные. — Кенма, — еле слышно произносит Куроо, будто боится, что если он произнесет его имя слишком громко, то он убежит. — Я не хочу разговаривать. ~~~~~ Кому: Мальчик-Растеньице я мог бы пойти в мед, чтобы ты мог жить вечно Кому: Куроо Тетсуро я мог бы помочь пожилой даме перейти дорогу, чтобы люди, возможно, написали обо мне что-то хорошее в моем некрологе (Никто из них не считает эти шутки смешными) ~~~~~ Куроо все утро был на взводе. Он дрожит, его зрение затуманено, неспокойно и нервно, и он не чувствует своих пальцев, потому что они были сжаты в кулаки настолько долго, что он даже не может вспомнить насколько именно. Ему кажется, что его сейчас вырвет, ведь он и знает, что с Кенмой определенно что-то не так, и ему придется идти чертовых двадцать минут, чтобы добраться до его дома. Собственные шаги кажутся тяжелыми, и он задается вопросом: «Каково это, чувствовать, как лед трескается под ногами, и не допускать мысли о том, что именно так разбивается сердце?» Кенма умирает, Кенма умирает, Кенма умирает… Эту мысль он носил на губах в течение нескольких дней, как торчащую нитку на своей любимой толстовке, и ему тяжело удержаться, чтобы не потянуть за неё. Он знает, что всё распустится вокруг него, но сейчас он хочет просто притвориться, что все в порядке, что ничего не сломано, что ничего не повреждено, и искажённые приступы ненависти к себе не лезут в его глотку. Кенма по-прежнему самый красивый человек, которого он когда-либо видел, и ему просто хочется рвать на себе волосы, кричать и перестать существовать, чтобы, может быть, не случилось чего-то ужасного, и его шаги стали меньше похожи на битое стекло. Куроо почти не видит дом, но он видит щели в окнах и тот факт, что перемотанный изолентой картон упал с окна и опасно болтается за ним, как музыка ветра, и в чертовой двери тоже есть дыры. Кенма, должно быть, снова бросал камни, и Куроо должен был прийти раньше, сразу же после того, как Козуме отправил ему это гребаное сообщение. Тетсуро не осознаёт, что он бежал всё это время, пока не добрался до сада, и его дыхание подхватывает его и ударяет, как волна. Все цветы завяли, а виноградные лозы впились в отверстия в окнах, и все пахнет смертью, почему, черт возьми, все пахнет смертью? Трава выглядит пожелтевшей, а зрение Куроо затуманено: он не видит ничего, кроме глаз Кенмы. Ему просто нужно найти его и знать, что с ним все хорошо, что все в порядке, и они просто шутили. Они, очевидно, просто шутили прошлой ночью о вечной жизни и о смерти, и Куроо, блять, наступил на анютины глазки, и по какой-то причине ему кажется, что он разбудил их. И тут он видит его. Это слишком… Всё это слишком для него, и мир под его ногами вращается. Он падает, рот наполняется землей, а затем он кашляет, потому что она пахнет Кенмой, всё пахнет Кенмой, глаза горят буквами латинских названий растений, которые он, черт возьми, не может вспомнить. Он хотел бы их впомнить, ведь тогда, может быть, он поймет, что все это не реально и-- (Куроо блюет в гортензии.) — Кенма, — хрипит Куроо, и он не думает, что у него хватит сил встать, потому что мир все еще кружится, и, возможно, он тянется даже не к Кенме, а к кому-то другому с бледной кожей и пустыми желтыми глазами, которые выглядят сейчас словно отравленные ртутью. В его ладони пучок гребаных миозотисов, но его рука вялая, так что удержать цветы он не может. Рядом бутылка с ярко-оранжевыми таблетками и осколки бутылки виски, застрявшие в стене. Они блестят на свету… — Кенма. Чёрт. Он мёртв. Куроо знает, что он мёртв, но все равно звонит 119, стараясь не плакать, чтобы его голос звучал спокойно для оператора, но как только она спрашивает, что случилось, Куроо просто, блять, срывается. Он срывается, потому что его желудок убивает его, и он чувствует себя так, словно его пронзают тысячью ножей, смоченными кислотой. Сад больше не кажется прекрасным, он выглядит отвратительным, старым и заросшим, а под одним из ящиков из-под молока лежит гребаный конверт с именем Куроо, который напоминает ему о глазах Кенмы, и это худшая часть всего этого. Тетсуро проговаривает адрес и швыряет свой телефон в стену, и почему-то ему становится лучше. Может быть, поэтому Кенма так часто это делал, и, может быть, поэтому в окнах так много дыр, но все это уже не имеет значения, не так ли? Слово миозотис миозотис миозотис снова и снова проносится в его голове, как звуки будильника, и поэтому Куроо отрывает стебли от цветов и втыкает их в волосы Кенмы, создавая импровизированный ореол. Он плачет и слёзы пятнами падают на чужое холодное лицо, покрытое грязью. Козуме в окружении растений, где всегда, блять, хотел быть, да? И когда полиция приезжает, забирая тело, Тетсуро рассказывает им всё, что знает, включая то, что был его парнем, и когда они спрашивают, не хочет ли он поехать с ним в машине скорой помощи, Куроо не знает, что сказать. Он хватает письмо и читает его по дороге, а затем разрывает, обхватывая голову руками, потому что теперь всё, сука, кончено. ~~~~~ Люди смотрели, как я срываю растения, и говорили: «Не надо». Я отвечал: «Я должен». Они твердили: «Нет, не должен». Ты всегда улыбался и спрашивал меня их латинские названия. Я делаю это, потому что хочу. И я говорю тебе об этом в письме на бумаге для печати, которую я украл из твоего дома, потому что не думаю, что ты хотел бы, чтобы предсмертная записка была написана на рулонной бумаге. Я не хочу объяснять тебе причину того, что я сделал, но тем не менее я хочу объясниться, ведь не хочу, чтобы ты думал, что всё это из-за тебя. Я просто не знаю, как это передать. Однажды ночью я просмотрел наши текстовые сообщения на твоем телефоне, пока ты спал, и я рассмеялся, потому что ты подписал меня Мальчик-Растеньице. Это заставляло меня чувствовать себя особенным. Ты сделал меня по-настоящему счастливым, Куроо Тетсуро. На самом деле, никто кроме тебя не мог этого сделать. Вторая вещь, о которой я тебе говорил, это то, что однажды в твоей жизни появится тот, с кем тебе абсолютно точно предначертано быть, а ты просто посмотрел на меня, сделал затяжку и сказал, что, возможно, я ошибаюсь. В тот момент я осознал, что, может быть, ты и есть тот человек, с которым мне суждено быть, а затем, ещё до того, как узнал твоё имя, я словил себя на мысли, что боюсь тебя потерять. Я уверял тебя, что ты будешь выбирать одиночество, бросать камни и любить растения или что-то вроде того, не могу вспомнить. Единственная причина, по которой я напоминаю тебе об этом, заключается в том, что я хочу, чтобы ты знал, что, если бы мне выпал шанс повторить всю эту жизнь, я бы не выбрал одиночество. Я бы выбрал больше беллис переннис. ~Мальчик-Растеньице ~~~~~ В четвертый понедельник после самоубийства Кенмы Куроо решает поискать информацию о миозотисе. Синева цветка лениво разъедала его внутренности в течение нескольких недель, и ему нужно знать, что это за цветок. Ему нужно. Незабудка — Википедия, свободная энциклопедия. Куроо закрывает свой ноутбук, плачет в четвертый раз за ночь и бросает еще один гребаный камень в стену. (И хуже всего то, что он все еще падает.)