блины и костры. И нити

Трудится юркое веретено Мокоши. Льётся без остановки под пальцами нить. Мара осела у ног Богунечки — сказку дослушать, пламенем Маре на сон пора уходить. Гладя ее бессильные снежные пряди, Матерь-Мокоша решила ее проводить. Костры на снегу уж горят, и визгами-песнями пестреет толпа краснорунными оберегами. Мокрая Мара опала. Ей неинтересно, как именно громкие кличут победу набегами: обычное, скучное, úз года в год — гулянки, кричалки, костёр, хоровод… Куражатся, чтобы меньше бояться неурожая и новых смертей. А ей так не хочется больше держаться и собирать дань обглоданных дней. Ей уходить. Вон, блины прикатили на поминальные валом столы. Она и не против, чтоб ей угодили огнём, да по плоти, проклятьем молитв. Она тихо ждёт костровЫх окончаний людской суматохи для нового сева. Ей спать. Не осталось ни капли желаний движений и властности вьюжных напевов. Но что-то болезные в этот раз перепутали — узлами сцепляют слом рук у Богуни, вяжут за край обереги отстŷпные, пьяно кричат мутноглазою дурью. Мара очнулась: это стадо погубит Мокошу в угоду своим липким страхам! И миру конец. Нити больше не будет. Рвётся Марена к Верховной на плаху, и… каменеет в печать её взором с грустной и хитрой улыбкой в устах: Мокоша тоже устала от звона этого Мира. Так ну его в прах. Дым в небо. Смертные распадаются весело. Ни яви. Ни нави. Молчание песнями. *** Поёжимся. Иголки-спицы Возьмём и свяжем снова мир. Мокоша птицей возродится, Взмахнёт куделей вдаль и вширь, Обозначая вновь границы. Начнет работу, нить свивая. Ее заботой нам трудится, Любовь и жизнь в одно сплетая. Мелькают спицы. Вьётся нить. По силам мир нам возродить.