Вечный май.

«Я молод, мои рыжеватые кудри нежно перебирают твои пальцы. Я всегда бегу на встречу к тебе, но ты так и не увидишь меня. Срываюсь и падаю в воду с обрыва, она полностью захлёстывает, словно каникулы в Эверморе, а я думаю о крыше, о командном автобусе, о ночах в Колумбии, где нам когда-то было хорошо. Я всё ещё молод, но не способен передвигаться, теряю равновесие от каждого шага и чувствую, что кровь всё замедляет бег по сосудам. Я лежу на полу нашей комнаты. Ты держишь мою руку, которая уже едва ощущает твои прикосновения, и потому я прошу тебя не замолкать. Да, я умираю, но ты не знаешь.» *** Однако всё произошло слишком быстро. Мои вещи оказались перевезёнными в палату слишком быстро. Плачущие тучи сменили радующееся солнце слишком быстро. Май, подаривший заключение и страх, свободу и любовь, вонзил, словно кинжалы, свои острые расцветающие прозрачно-зелёные ветви в спину, и погасил солнце. Тоже слишком быстро. Мелькающие заплаканные лица Дэн и Мэтта исчезли тоже слишком быстро. Напоследок, прежде чем выйти из моего нового местожительства, Эндрю скучающе изобразил пальцами трубку, мол, ещё позвонит. В его карамельных глазах тихо тонула необъятная боль. А на моих губах — привкус мёртвого моря. Как я оказался в месте своих страхов? *** Понять, что это вовсе не сон, я смог лишь стоя перед дверью кабинета своего лечащего врача, никак не решаясь войти. Переминался с ноги на ногу. Сердце с сумасшедшей скоростью билось о рёбра, так и норовя сказать, что, когда я пересеку дверной проём кабинета онколога, меня, радушно приглашая к себе в гости, встретят явно не положительные новости. *** В итоге потом Эндрю позвонил через час. Я, второпях умываясь, не успел ответить. Прежде чем палец нажал на кнопку вызова, мне пришлось минуты две натягивать пластмассовую улыбку на опухшее от слёз лицо. — Приветики, Нил! — послышался голос Ники. Выцветший. Фарфоровый — ещё чуть-чуть и он разобьётся вдребезги. Прямо как весь мир, который мне удалось выстроить по кусочкам. — Привет. Этой ночью мне снилось, как я стою перед «Лисьей башней» в грозу, промокший, а передо мной обломки стадиона, по которому были разбросаны инвалидные кресла и мёртвые лисы. *** Восемнадцатое мая, 2008. «Привет, дневник. Никогда не думал, что заведу дневник... Но теперь появился повод. Всё ужасно. Вчера я весь день пялился на моё аккуратно скреплённое заключение. Хотелось разорвать его, и верить, что вместе с клочками бумаги исчезнет и мой смертельный диагноз, исчезнет смерть, чей привкус горечью чувствуется на языке. Но это не так. Рак лёгких. Третья стадия. Мой далёкий страх сбежал с границ разума и теперь поселился в реальности, разростаясь колючими кустами в лёгких. И кто меня теперь спасёт?...» *** Двадцатое мая, 2008. «Вчера созванивались с ребятами по скайпу. Болтали примерно до пяти. Жаль, через экран нельзя было почувствовать их объятия в конце разговора. Говорили о экси, каникулах, экзаменах, фильмах, о книгах, вспоминали смешные ситуации на лекциях, пекниках, много шутили. Говорили о всякой ерунде, но только не об этом. Не об этих жутких стенах и фисташковой плитке. Потом ноутбук у Ники выхватила Элисон Поболтал и с ней. Потом до часу ночи я наслаждался разговором с Эндрю по телефону. Последние несколько дней у меня нет желания подниматься с этой жёсткой койки. Мне начали делать пока только капельницы. Болючие. Так ещё постоянно клонит в сон. А завтра у меня начнётся первый полноценный курс химиотерапии. (Хорошо пожил) В календаре я обвёл двадцать первое число чёрным. С детства так делаю. Ладно, не буду заливать соплями всё и тут. Спасибо, мой верный бумажный друг. До завтра.» *** Двадцать четвёртое мая, 2008. «Самый счастливый момент в жизни... ты не замечал, что он каждый раз меняется?» *** Двадцать пятое мая, 2008. «Привет, дневник. Вчера днём позвонил, угадай с одного раза, кто? Да, верно, Ники с Кевином. Поддержали, как всегда, в своём репертуаре. Эндрю приходил сегодня днём, прогулял одну пару из-за меня, ненормальный. А после мне пришлось идти в кабинет терапии. Триста девяносто четвёртый. На всю жизнь запомню эти цифры. После двух часов я вышел оттуда никакой. Поначалу, первые полчаса, казалось, что даже силы прибавились, но потом.. Это было просто херово. Никогда не чувствовал себя так отвратно. Не мог удержать и несчастный стакан воды. Мой врач, Роджер Миллер, сказал пить больше воды. Он нормальный. Но, не поверишь, я просто давился этой ебаной водой, поэтому заливал насильно. Потом мне пришли делать капельницы. Потом таблетки. Как таковой чёткого расписания не было. Либо же я просто не знал. Целый день я так ничего и не смог в себя запихнуть — сильно мутило. Роджер говорит, что это вполне адекватная реакция организма. Заебись. Жду, когда наберёт Мэтт, рассказывая последние новости, Рене со своей мягкой ободряющей улыбкой, Элисон со своими сплетнями или... ублюдок Кевин, с которым мы вчера и посрались как дебилы. Позже расскажу. Ладно. До завтра.» *** В порыве гнева опрокинул стакан с водой с прикроватной тумбочки. — Ты не имеешь права просто взять и вот так вот выкинуть весь мой прогресс, Дэй! Мне плевать, что... — резко умолк, понимая, что ни к чему устраивать бессмысленные ссоры. Я уже никогда не смогу взять в руки клюшку, почувствовать её вес в ладони. Но буйный темперамент отца возымел верх. — Я смогу... — Да, и как же? Будешь маячить перед всеми своим бледным лицом? Или с оравой врачей притащишься? А может быть, Миньярд будет за тебя всё делать, если ты даже не можешь удержать ручку? Перестань грёзить о невозможном и начни думать мозгами, Джостен! — не переставал добивать Кевин. Его татуировка ферзя на щеке стала противнее ножей Лолы, разрезающих кожу, противнее сырости подвала и даже противнее изуродованного лица. Мы редко с ним ругались. Никогда в жизни. Корт — отдельное место, там я всегда признавал покровительство Дэя и смирился с его тираниями в мою сторону. Но даже грязные словечки Джека не могли сравниться брошенными в лицо стрелами. — Ты меня уже в трупы записал? Сохраняя нейтральное выражение лица, ощущал, как у горлу подступил ком. — Нил... — Извини, что я пока ещё жив, Кевин, но доставляю тебе неудобства тем, что не могу держать в руках клюшку. — Чёрт, Нил... Прости... По стеклу застучали крупные капли дождя. Злобно захлопнул крышку ноутбука. Колючая обида прожигала всё изнутри. Я бы просидел так до вечера, если бы ко мне снова не наведалась одна из медсестёр, чтобы поставить очередную иглу. *** Двадцать восьмое мая, 2008. «Сейчас мимо окон по заштрихованному серыми тучами небу пролетели птицы. Они прекрасны, ведь такие свободные. Им не нужны обезболивающие и капельницы, после которых тебя вечно тошнит. Они дышат легко, полной грудью, без приступов отдышки, без всяких портов в грудной клетке. Им не нужна пятичасовая химиотерапия, после которой ты можешь за весь день выпить и одного стакана воды. Меня просто превращают в овощ. Вчера Эндрю звонил мне. Никогда не был так счастлив от одного разговора по телефону. Он спрашивал, как у меня дела, а я, как всегда, соврал, что в порядке, на что он сказал мне заткнуться. Но я так устал. Устал от этих стен, комнат, коридоров, похожих один на другой, врачей, фисташковой плитки, прячущей сотни игл. Я иногда уже не чувствую стоп — ещё одна отвратная побочка химиотерапии. Мне хотя бы на один день, хотя бы на пару часов почувствовать запах чистого деревянного покрытия корта и ментоловых сигарет, которые мы с Эндрю постоянно курили на крыше, а не спирта и пыльных полок шкафчика. Надеть любимую джерси или чёрную толстовку Эндрю, съесть пару долек шоколадки в надежде, что тошнота не коснётся. Мне даже хватит увидеть его карамельные глаза, кричащие о ненависти, с окна моей палаты. Хотя бы отдалённо. Прошу, спаси меня, Эндрю. Забери меня отсюда, хоть на один вечер. Я здесь один начинаю сходить с ума...» *** Весенние лучи солнца снова поглотили грозовые тучи. Май. Столько прекрасных воспоминаний с ним связано... От страстных поцелуев до душащей боли в лёгких. — Тебе делать нечего, придурок? — Эндрю выкуривал сигарету и иногда поглядывал на меня, наблюдая, как я вырисовывал что-то на белом листе бумаги. Я лишь саркастично улыбнулся, закусив губу. Просто позволь мне нарисовать тебя. Но Эндрю быстро догадался. — Если у меня будет улыбка, как у алкаша, я тебя убью, наркоман. Я и так сдохну. Но ты будешь великолепен. — Принято. *** Тридцатое мая, 2008. «Сегодняшнее утро началось весьма экзотически. С пяти утра я не мог выйти за пределы ванной комнаты и стереть въевшуюся белизну унитаза из памяти. Рвотные позывы периодически подкатывали к горлу. Даже до сих пор. Казалось, лучше волнистого узора кривовыложенной плитки и вылезающей острыми буграми цементо-песочной массы, впивающейся в колени, мне ничего не запомнится. Пустой желудок скручивался в предрвотных судорогах. Благо, всё прекратилось. Мне поставили капельницу. Кстати, я всё-таки выучил и составил специальный график приёма. Стало гораздо легче. Теперь я перестал путаться наконец. Сегодня звонил Ники. Он реально рассказывал мне про время, проведённое с Эриком. Я, конечно не против, но лучше бы он рассказывал о попойках Кевина, если честно... И, по правде говоря, я устал. Так устал, Эндрю. Постоянная тошнота и слабость, головокружение, кашель. Как бы я не старался не сдаваться, звёзд всё равно не видно. Моё счастье навеки запуталось в мириадах капельниц и таблеток. И, видимо, я его уже не разыщу. Как хорошо, что сегодня я вновь увидел твои любимые бездонные глаза. До встречи.» *** ...Какой-то день, какой-то месяц 2008-го года. «Привет, Эндрю. Так много всего хочется сказать, но для этих чувств, наверное, не хватит исписанных листов моего дневника. С переводом в палату интенсивной терапии несколько дней назад всё начало казаться таким пасмурным, беспросветным, но сегодня пришёл ты, и солнце будто засияло новыми красками. Я так скучаю по полноценной жизни, запаху кофе, которое ты готовишь по утрам, смеху Ники и аромату твоего цитрусового одеколона, которым, кажется, пропитались все стены и кафельный пол в моей палате. Помнишь, как ты ударил меня клюшкой в живот, когда мы впервые встретились? Почему-то думал, что ты ещё тот псих. Но это оказалось не так. Совсем не так... Ты оказался всем. А помнишь, как мы впервые поцеловались на крыше? Или наблюдали, как Аарон и Ники рубятся в приставку, и твой брат меня постоянно обыгрывал? Наш первый и последний бой перед больницей оказался лучшим. Знаешь, почему? Я уговорил тебя сыграть, а ты меня выиграл, и, увидев твоё удовлетворение, я ни капли не разозлился. Потому что мне нравится то, что нравится тебе.... Мне кажется, что в жизни нет ничего лучше, чем заполнить пустоту в своем сердце. Радость, когда обретаешь то, что так долго искал. И чем труднее добиться цели, тем больше радость, от обретения желаемого. Но теперь я снова пуст... А помнишь, как в баре ты сказал, что ты меня ненавидишь, но при этом хочешь мне отсосать? Наша ненависть оказалась обратной стороной любви. Блять. Какая-то предсмертная хуйня. Не мне философствовать на эту тему. Да и это не важно, мы с тобой просто лжецы... Как можно ненавидеть, если сейчас в груди зияет дыра? Как можно любить умирающего, не задумываясь о своим чувствах?.. Кстати, насчёт рисунка. Я дорисовал тебя ещё вчера. И у тебя там совсем не улыбка алкаша. Может, если только чуть-чуть... Но я всё равно обожаю все твои улыбки, где бы они ни были. Этот рисунок можно было найти у меня под подушкой последние дни. Я сражался только ради тебя, Эндрю. Потому что понимал, что об экси даже думать бесполезно. Я сломался. Я не хотел умирать так, понимаешь? Боже... и на каком же я сейчас проценте?... (Обязательно скажи Кевину, что я простил его) Пришло время просить прощения... Прощения за то, что я покину тебя, так и не показав тебе нашу будущую квартиру, за то, что причиню тебе боль, за то, что мы не заведём котов. Что так и не поглажу тебе рубашку на свадебную церемонию и больше не попробую твой кофе. Не увижу, как ты ешь мороженое, прости, что я больше не коснусь твоей руки в салоне Мазератти. Прости, что я был так наивен. Прости, что не смогу надеть желанное обручальное кольцо тебе на безымянный палец. (Мне плевать, что ты в данный момент хочешь убить меня за столько грёбанных «прости».) Прости, что больше не поцелую твои губы... Прости, что теперь жизнь будет проходить без меня... Прости, что после меня остался лишь этот потрёпанный дневник. Просто прости, что умер первым... Возможно, впереди только тёмная дорога. Но ты все равно должен продолжать идти. Верь, что звёзды будут освещать тебе путь, пусть их будет и немного. Обещай мне, что ты не сдашься, потому что ты жив, Эндрю. Сделай то, что не успел я. Смерть существует не для того, кто умер, а для тех, кто остался. Поэтому умри не напрасно, не как я.. И я... Люблю тебя. Да, черт побери. Я люблю тебя, Эндрю. И иди ты на хуй. Навечно твой лживый Нил Джостен.» Это Эндрю должен был рисовать его... Рисовать свою несбыточную мечту, чтобы было хоть какое-то доказательство о существовании его Нила Джостена. А теперь в голове у блондина набатом звучит голос врача, сообщающего время смерти. 23:45. Дневник в потёртой обложке цвета травяного чая выпал из дрожащих рук на поверхность крыши. Как дышать, если воздух в лёгких кончается? Как обещать, если это обратилось в пепел? Как верить, если граница между галлюцинацией и реальностью размыта? Да, для Эндрю Миньярда настал вечный май.