Солнечные мухи

Каждый вечер и каждое утро Кима встречает темноволосый парень с родинкой под глазом, как омут чёрный, и губами, растянутыми в небольшой улыбке, будто масло на свежевымытой клубнике, что висит на шершавом порванном клочке листка над рабочим столом, который используют далеко не в работе. Любой бы сказал, что рисунки одинаковые, но Сынмин скажет, что это его муза, его вдохновение, его жизнь. На чехле телефона нарисованный глаз виновника мозга, что погряз в блестках и розовых грёзах, а внутри профиль инстаграма того же - Хёнджина, если точно, что висит в закладках открытым мессенджером, но пустым. Каждый вечер Сынмин пытается ему написать, но смелости не хватает что-либо сказать. Он стал бы отшельником, может даже живущим не на этой планете, а в своих мечтах, если бы не Хван, который живет в соседнем подъезде, и заставляет влюблённого парня хоть иногда выходить из дома, чтобы увидеть его. Стена у окна с потрепанными обоями, и подоконник ломающийся, под ноги, а снаружи он - идёт домой с Чонином в белой куртке и с искорками в глазах и скорее всего кучами новых идей в голове. Так близко, но дальше Марса и бесконечности. Феликс может печь брауни сколько угодно, но сердце Кима не насытится до того момента, пока Хван его не заметит. Но стоит ли ждать? Или все бессмысленно заранее... Каждый раз кистью по венам, а внутри трещины по горло не дают говорить, не дают спать, но в итоге только новый лист с крошками грифеля и мазками. Однажды так и не донёс свою заморочку, подарок из бумаги и краски до почтового ящика того самого - ведь страшно. Тогда пол вселенной рухнуло, а рисунок остался топиться в луже. В университете все время смотрит на него, но Хван все не видит. Не замечает до холода в рёбрах, цепи в зубах. Кто-то хочет залечь на дно, Сынмин же никогда не знал, как можно вылезти от туда, сказать всем что он есть. -Я... положил... Феликс гладит рукой по спине друга шёпотом приговаривается, чтобы не спугнуть: -Спокойно, что такое? Сынмин сейчас увидит тот свет, кулаки сжимаются, от взрыва ядерного внутри, что только перья ошмётками теперь в голове. -Рисунок...положил в портфель. Ли удивляется глазами, и только до звёзд в небе улыбается, тершийся, челкой о макушку Кима. Вестей никаких, будто не было взрыва пол континента, потопа из слез и крика в голос. Муза всея жизни не знает своего автора, и все без почерка и без жизни. Пару ночей без сна, глаза чёрные вдоль и поперёк, просчитаны малейшие чувства, все мысли по полочкам и нет права на ошибку. Все просчитано до каждой петельки. -Хенджин, привет, это я нарисовал. Улыбается, пытается, сердце, скованное серебренными цепями. Руки рвущие края кардигана от нервов, будто писк летучих мышей. -Что? Хван смотрит прямо, но снова не на Кима, а куда-то внутрь, чуть покачиваясь, как волнующееся море. Частые моргания ресниц доходят до парня напротив целыми торнадо. -Я...нарисовал... -Ааа, спасибо. Не мягкая, но приятная кровать будто поёт колыбельную в сумбурной голове, полной гадких мыслей. Тот маленький паразит, что закрался в нутро, пол видом хвановых равнодушных глаз и торопливым «пока», развивается, ещё не достигший своего предела, пока что. Крошки брауни на подушках, а руки Феликса на животе. ... Смертельные лучи солнца не дают вдохнуть, опасаясь за своё здоровье, ведь почему-то видно каждую летающую пушистую пылинку. Хван в противоположной стороне аудитории, на другом краю обрыва, окружённый скалами - Чонином. Ноги не садятся на привычное место на стуле, кофе разливается фонтаном на чёрную рубашку, склизкими ощущениями на коже, а голова встречается с линолеумом в полоску с ушибом, сильнее комариного укуса. Слух улавливается стеклянный смешок, невесомые шаги, под проминающимся полом. В обычном положении тела, Сынмину, испачканного в кофе отсалютовывает Минхо рукой у виска. Пальцы сами тянутся придушить его, закрутить в ковёр и скинуть в костёр для подношения. Таких дьяволов не должна носить земля. Ли ловит взгляды, а потом показывает язык, закрывая своим кощунственным видом профиль Хвана. … Он идиот раз стал дразнить Кима на сборище подвыпивших студентов. Никаких мыслей лишь серая стена и веки слипшиеся. Не важно, что было вместо ужина в стаканах и сейчас на языке, как и в вздувшейся голове, только полумрак и тень от напольного растения. Запах манго электронных сигарет сам нашёл нос Кима, так и не выдав своего обладателя в тенях квартиры одинокой, но душной сейчас. -Не могу терпеть тебя. Собственный голос будто под водой, а руки ковыряют до крови чью-то ладонь, не спрашивая, но и не получая в ответ. -Нравится Хван. Томная улыбка, с туманом в глазах Минхо, не спрашивающая, а утверждающая. -Никто тебе не поверит, тварь... -Именно. Ким закрывает глаза уставшие, не чувствуя под собой диван и тяжесть тела рядом, только размазывает что-то вязкое по руке липкой Минхо раны разодранной. У Ли улыбка демона и врятли, кто-то опровергнет это, если сказать вслух, смотря в глаза каре-зеленые, будто жидкости вязкой. Он лишь лениво подгибает свои лапы ближе к груди, даже не удостаивая своим прикосновением прозрачной кружки с кофе на столе перед носом, отдавая все своё внимание Киму. Видя, что тот не собирается пушить перья или разносить в клочья стул, потягивая тёплую жидкость напротив, тянет когти медленно, с плавностью кошки к его лицу, нащупывая за подбородок. Сынмин проливает капли кофейной жидкости на пальцы пожаром до дрожи, и не собирается останавливать действие вулкана внутри, хватая сильно Минхо за запястье черствое, уже доходящее фалангами до бордового губ цвета с россыпью блёсток. -Тварь, ты жутко медленный. Как вообще можно быть таким? Твоя скорость мысли и говорения настолько низка, что, если бы у каждого человека было своё собственное время, мы бы с тобой никогда не встретились. Ли лишь перехватывает ладонь цепью по кругу из фалангов холодных, натягивая на себя, и шёпотом: -Ангел мой, мы бы все равно встретились в аду. Пальцы расцепляет со скрежетом, и тенью проскальзывает мимо Сынмина, специально задевая такую же стеклянную кружку на парня снежной лавиной, грядущим шоком, и напоследок показывает язык в спину. Ким ругается, и кажется переходит в газообразное состояние вместе с паром его душа, от боли, от поражения, раскаяния. Не лучшее утро после вечеринки. На Олимпе факел зажегся, когда, проведя пальцами по шершавым волосам медного оттенка ржавчины с колодца, оставляя на голове Минхо руины, Сынмин приятно улыбнулся до тока в ушах и крови из носа. Нужно было досадить сатане за прошлый раз и просто за все. Кто увидел, тот узрел, а Киму как-то все равно в отличие от Ли. Он слишком медленный, поэтому Сынмин отчалил безнаказанным, только видя глазами на спине взгляд тех болотных. Если Хенджин это Солнце, то планета «Ким» распалась ещё на признании о рисунке, теперь существующая только совокупностью метеоритов, но все продолжающая свой ход. Хвану бы взорваться сверхновой и уничтожить эти несчастные останки, проясняя все для влюблённого, а не есть салаты в столовой с чаем. Минхо кладёт руку на уродливый косяк двери в такую же уродливую уборную университетскую и другой тянется к шее молочной под воротом чёрным хлопка. -Сгинь тварь. Легкой рукой по лбу, как котёнку, Ким отмахнул от себя старшего, располагаясь перед замыленным зеркалом. В нечётком отражении пушатся пшеничные волосы, с тусклым серебра, отливом, и вторая голова так неаккуратно приземлившаяся острым подбородком на плече левом ношей. -Снова рисовал? Хвана... Ли подставляет пальцы под холодные серые стекающие потоки воды после сынминовских рук и помогает смывать въевшийся в кожу карандаш. Раковина заполняется грязными снежинками по всей поверхности, когда центр пропускает прозрачную воду. Сынмин лишь только от запаха сирени такого близкого морщится и раскидывает пальцами мокрые капли кляксами по лицу Минхо. Все из семейства кошачьих боятся воды, вот и этот скакнул на метр от раковины шипя и махая руками, под мелодичные смешки младшего. -Я к нему с прощением, а он с гнетом. Хмурится до треска костей или морозной корки по дереву - ничего нового. -Ну, а я, что? Святая вода не шутки. -Святой, ты чтоли? -Не я, Хенджин. Сынмин поднимает подбородок, хоть и так выше Ли, и под ритм стабильный шагов по кафелю уходит прочь, подальше от нечисти. А та радуется, давится своим скалом, ведь путы нашли тело, ждут не дождутся, ловушка захлопнулась, осталось только подрезать ангелу крылья. Неугомонным волчком Феликс кружится по кухне от севера на юг и шаманит все по рецепту. Сынмин доламывает пальцы в штрихах по бумаге неровной, скользя по волосам названного бога. Ли прочищает горло, гремит музыкой из посуды и запускает в комнату запах шоколадного теста до боли в животе и оргазма в носу. -Почему ты любишь брауни? Феликс протирает нос веснушчатый и глаза поднимаются к потоку с люстрой. -Если бы знал, то не любил. Он легко передергивает плечами, говоря так, а потом делает то же, что и вчера. Это их замкнутый круг, закономерность, жизнь. Будто прокручивая один и то же канал до белого шума, до дыр, до мозолей, то тошноты. … Сынмин видит Минхо ждущего его на лавочке незамысловатой недалеко от учебы, в чёрном пальто и ещё чернее сумкой, с ногой на ногу. Сидит себе плетёт сети, медленно ждёт. С шагом ближе становилось дурнее на душу, разрезая леденцом губу от холодного ветра. -Изыди нечисть, зачем позвал? Ли, только Сынмин подошёл, хватает пальцами обветренными и садит рядом на холодные доски лавки. -Я тоже рад тебе, мой ангел. Меняя ногу в горчичных брюках, ногти его прозрачные хватают за леденец во рту Кима и ловко отнимают, словно сокровище. -Дьявол. Коротко бросает младший наблюдая за тем как тонет сладость во рту нечисти, оставляя на губах вязкий липкий след, и оголяя на секунду времени клыки. -Есть ли в твоём сердце, вопросы, на которые не можешь найти ответы? -Перестань играть, сатана, я на это не поведусь. Ким недовольно отводит взгляд, и так и хочет подняться и уйти поспешно большими шагами домой, но в руки врезаются больно ногти Минхо, что держит крепко в своих лапах, как на лезвии и мотает головой. -Я и не играю. Фаланги старшего неторопливо дотрагиваются до подбородка Кима и цепко оставляют в своих владениях. -Это необычное место, останься здесь, со мной, и найдёшь свои ответы. Разгрызая леденце во рту, он так же вгрызается глазами в Сынмина, которому почему-то стало страшно, от этой напускной загадочности и неизвестности. Он запоздало воротит нос от рук Ли и показательно отворачивается корпусом, будто обжегшись. Время плывет, ноги мерзнут, а в голове мысли о родителях, которым знать не стоит, что их сын помешан не на учебе, а на парне, о Феликсе который дома наверное, в той съемной на пополам квартире, где рядышком живет и Хенджин. Знает ли Сынмин Хвана лучше, чем своего друга? Определено нет, но знает достаточно: размер обуви, любимый канцелярский магазин, что он тоже рисует, но никогда не видел его работы, любит английский, собак и моду. Что подрабатывает в модельном агентстве и очень общительный. Необычный. Такие как он, существуют чтобы о них песни сочиняли, посвящали поэмы, и рисовали. Может страдания в одиночестве нужно, что-бы исказить чертов розовый мир в глазах Кима? Меж лиц проходимцев мелькает белая шапка, так похожая на любимого Хенджина, с ещё и белой курткой. Он спокойно идёт под руку с несчастной с девушкой светловолосой. Наклоняется так низко, что скорее всего дыханием по коже фарфоровой и целует призрачным касанием в щеку румяную. Разойдясь, двое людей оставили морозную бурю в Сынмине и даже не обернулись. Он только поворачивает голову со скрипом мерзким на Минхо, который специально делает удивленное до чертиков лицо, чтобы раздавить ещё больше, до атомов. -Все видел? -Ты это специально? В голосе проседают слезы отчаяния, а на дыхание остаётся все меньше сил, лишь только на то, чтобы озябшими руками схватится за ворот пальто Ли. -Ты для этого меня сюда позвал?! Паром с губ в лицо светящееся Минхо, хочется раздавить его и стереть в пыль. Но он лишь шуршит пальцами в сумке пепельной и достаёт вставая, удаляясь от цепких рук младшего, сухой лист бумажный. Оттуда спокойно улыбается нарисованный Хван, и стоит только руке расслабиться, отпустить, оседает с шелестом на темной земле под тяжёлым ботинком старшего. Ким только валит дьявола этакого на асфальт, и бьет по щеке от силы что есть, и никогда не было. Тот лежит в пальто темном и даже не шевелится на холодной земле, позволяя делать что угодно. -Не святой водой ты меня тогда облил, а кровью. Улыбается, пока течёт вишневая жидкость с губы на подбородок, символ алого пламени монстров восставший в сердце Сынмина. Тот разбивает руки о землю, о Ли, и в конец падает лбом в грудь сатаны, разливая, светлые волосы россыпью хаотичной на темной материи. Доигрался. … Ли Минхо лисьей походной юркой, обходит всех на своём пути, ещё и не потеряв за собой Чана, находит нужный стол в душной столовой. -Где же твои крылышки, ангел мой? С серым лицом Сынмин не ожидавший что его схватят за плечи и увидит эту побитую рожу, совсем вянет. -Чего надо, тварь подбитая? Руки с плеч не убирает, садится притык на стул рядом и забирает еду у младшего к себе в пасть. Чан падает к Феликсу ни на что не обращавший внимания. -Нам... -Ему- резко уточняет Чан, казавшийся не заинтересованным совсем и перекидывается взглядом с Ликсом, заглядывая к нему в тарелку. -Мне, очень нужны брауни и художник. Сынмин наконец стряхивает руки старшего с плеч своих острых, и не дружелюбно так направляет поблёскивающей вилкой в тело рядом, отгоняя. -Собрался открывать дьявольский кружок «Умелые ручки»? Чан смеётся, Ли кривится, а Феликс сидит как воспитатель в детском саду, не лучше. - «Очумелые» - передразнивает Минхо сморщившись, после почему-то обращает игривые глаза к веснушчатому. -Поможете? ... Они не гении, но сидят в ванной белой сухой. Минхо откинув голову на кафель, словно он в кровати, не сводит глаз с руки, что чертит линии в тетради. Сладостям не место в ванной, но крошки шоколадные на полу холодном без ковра. Чан ведёт пальцами по струнам гитары у раковины, а Феликс делает вид, что в телефоне, ведь так интересно наблюдать за музыкантом, но не открыто это показывая. У Сынмина руки в сером цвете измазаны, хотя он там, где грязи места нет, но кто же знал, что сатана задумает, пригласив их на обед? Он не в плену, но почему-то рисует: медные волосы, темные ресницы, аристократичные черты в носовой ложбинке, большие глаза, яркие губы в полуулыбке, полуухмылке. И с таким выражением он запечатлел Ли карандашом на бумаге. Дверь из ванной открыта и в той части прихожей , что видна из проема, видны золотистые полосы солнца, над которыми летают множество пыльных бабочек. Почему он всегда видит заразу в этом, а не тепло? Но зато как красиво. -В людях больше смерти чем ты думаешь, а жизни больше чем ты знаешь... Поёт Бан Чан под С аккорд скрестив пальцы на грифе, пока Ким замечает украдкой в руке веснушчатого диктофон. -Знаю, что ты любишь, когда больно всем вокруг. Ким обращается к Минхо, понижая громкость голоса до возможно минимума слышимости парня напротив. Ли ерзает ногами, отдавая ощущениями в лодыжках художника. -Тянешься ко мне? Договаривает Сынмин, а позже его заглушает скрип полностью открывшейся двери ванной, которую толкнул, выходя Феликс. Отражения забегал, сливаясь между собой - зеркала и солнце. Полупрозрачная ширма ванной пропускала как через призму разные огни на ли лицо дьявола то замирая, то меняя рисунок. -Зачем я тебе? Ли щурит глаза, то ли солнца, то ли от ответа и тягуче протягивает: -не знаю. Если хочешь, чтобы тебе не поверили, скажи правду. ...