Долг без обещаний

      Переливчатый смех за гранью слуха, пальцы переплетаются, кожу при каждом прикосновении словно обжигает. Для Элайджи подобное сродни исступлению: в бессмертной жизни он уже столько перепробовал, столько ощутил, пропустил через тело, впитал в кровь, загреб с потрохами и проглотил, что чувствовать почти разучился. Единственные развлечения — полоумные братья с сестричкой, редкие попытки поймать очередной ковен ведьм и поиграться с должными ему по рождению, потрепать им нервишки, пошалить с системой организма: то одну кость вытянет, то другую, попробует на вкус, припугнет клыками, вдохнет вместе с выпитой кровью капельку магии, зудящей под ребрами.       У Лис искринки попадающего в тело волшебства были самыми вкусными. Элайджа разрезал ее тонкую кожу клыками, вспарывал на животе, руках, ногах, присасывался, как пиявка какая-то, не справляясь со своей зависимостью. На ее теле синяки и гематомы, в ее пальцах его волосы, живое к мертвому, тело к телу, ее силы ему в развлечение.       Маленькая глупая ведьма, которая повелась на вампира. Глупышка, предавшая ковен ради него, рассказывающая абсолютно все и преданно смотрящая на него. Элайджа приходит, когда хочет, уходит, оставив на ее теле раны, а она продолжает преданно ждать следующей встречи, улыбаясь другим ведьмам, танцуя на их обрядах и читая заклинания, держа их за руки.       Маленькая предательница, околдованная вампиром, тихая и незаметная девочка, на которую никто и никогда бы не подумал. Элайджа лениво путается пальцами в ее рыжих волосах, цепляясь перстнями за пряди. Большие глазенки Лис закатываются от удовольствия от каждого его прикосновения. Она влюблена.       И чтобы там не думали ведьмы и вампиры о мощи их убеждения, именно любовь была чувством, всегда толкавшим на грехи и подвиги. Элайджа за свои годы досконально ее изучил, пропитался ей, окунулся всего раз, захлебнувшись на всю жизнь. Лис любила его, преданно, жгуче, глупо, опускала голову ему на грудь, обнимала, плакала, моля его остаться и почувствовать хоть что-то, но внутри у него была пустота. Полное равнодушие к происходящему, прерывающееся лишь жаждой. Больше ничего. Даже семья потеряла для него всякий смысл.       Вино горечью остается на языке, Элайджа разбивает очередной бокал о каменную стену. Кроваво-красные капли медленно сползают к полу, дрожат на разлетевшихся осколках и сохраняют в себе последний звон. Лис от его действий разлеталась так же, но ему было плевать: то было интересно изучить какую-то ведьму, и он просил вывести молоденькую девочку, туманно не объясняя причин, то просыпалось любопытство почитать книжонки с их заклинаниями, и он заставлял ее воровать, то расспрашивал вдруг о защите и порядках ковена, усаживая ее на пол перед собой и принимаясь перебирать волосы.       Скучающий тон, красивая речь, отсутствие любых объяснений о том, что ему нужно. И каждый раз Лис велась. Тянула к нему тонкие руки, целовала шею, щеки, лоб, губы, с безумством в глазах прилипая к нему. Она была хуже околдованной. За несколько лет так и оставаясь для Элайджи просто знакомой, она ему ужасно надоела.       Ее глупая преданность, молчаливое понимание, вечные попытки стать для него кем-то большим. Он ради внутренней насмешки мог рассказать ей что-то из прошлого (весьма часто о Татии, что заставляло Лис вечно морщиться и недовольно поджимать бледные губы), либо из мыслей. Для него это было пустяком, для нее чем-то важным. Девушка, предавшая себя, легшая под мужчину, даже не задумывавшегося о том, чтобы жениться на ней, готовая идти за ним на край света через позор и порицание.       И если настолько сильная ее влюбленность в начале даже льстила Элайдже, то спустя всего три года он устал. Лис вечно крутилась рядом, пыталась помочь ему, лезла в душу, не давала покоя, доставала везде, где только можно. Она забралась в дальний уголок души, наполнила его дом своим привкусом, отпечаталась обнаженная на сетчатке памяти и выжгла себя горьким пламенем.       — Хочу поиграться с какой-нибудь ведьмой, изучить ваши схожие стороны, посравнивать, попробовать ее магию на вкус. Выведешь?       — Выведу.       И так всегда. Что бы он не пожелал, чего бы не захотел, о чем бы не попросил, Лис всегда выполняла, всегда давала слово и сдерживала. Эту черту она переняла у Элайджи, считая его безумно благородным и уважая за то, что он всегда держал данные обещания. О том, как он мог их перекрутить, как выборочно давал и старался всегда оставаться в выгоде, он ей не говорил (хотя если бы и сказал, Лис не обратила внимания: слишком идеальным он был в ее глазах), с какой-то, присущей Нику, наглостью пользуясь всем тем, что она делала.       По сути, когда она молчала и не действовала на нервы, целовать ее было даже приятно. Иногда в такие моменты он забывал испить ее крови, и Лис сама напоминала, подсовывая тонкую кисть со вздутыми синими венами ему под рот, сжимая зубы и готовясь вытерпеть любую боль. В начале она боялась его, но спустя несколько лет их связи с любовью смотрела даже на это: рыжеволосая голова падала на плечо, глаза начинали блестеть, губы приоткрывались, и она с таким голодом глядела на то, как он пьет ее кровь, будто готовилась разорвать его.       Для нее эта сцена была намного интимнее всего того, что между ними происходило. Она целовала его окровавленные губы, слизывая языком капли и безумно улыбаясь, жалась к его руки, перемотав куском ткани руку и затихнув. Элайджа слышал каждый ее вздох. Знал, когда бьется ее сердце. Чувствовал, как боль растекается по организму, и все ее ведьминское нутро раз за разом восстает против предательства рода и связи с вампиром.       Именно в те моменты он сам целует Лис, перетаскивая к себе на ноги и прижимая к телу. Дурман, в который она тут же окунается, длится дольше любого другого. Он ломает в ней ведьму. Она позволяет.       Не наскучь Элайдже ее любовь, этот союз мог бы подлиться вечность.       Но в какой-то момент ее ловят. Она выводит молоденькую черноволосую ведьму со жгучими темными глазами к кромке леса. Они обе в накидках, темно-синий шелк огибает бледные плечи игрушки, она улыбается доверчиво-доверчиво, увлеченная разговором и не замечающая о напасти. Да если бы и почуяла что-то, сделать все равно ничего не смогла бы — Лис специально подсыпала ей какой-то волшебный порошок (Элайджа даже не спрашивал. Ему нужно было, чтобы она выполнила задачу, все остальное не вызывало интереса). Он замер возле одного из высоких деревьев, чьи кроны шатались и шумели под натиском ветра, положив руку на шершавую траву.       Вот Лис стянула с головы капюшон и безвольно склонила ее к плечу, вот улыбка, так похожая на настоящую, слетела с бледных искусанных губ, вот она, не скрываясь, повернулась к лесу, стараясь отыскать его влюбленным взглядом. Молоденькая ведьмочка удивленно приподняла брови и приоткрыла рот, чтобы задать вопрос тонким, совсем еще детским голоском. Но она не успела. Резко приблизившийся к ней Элайджа с силой ударил по голове, и она упала на землю мешком костей, отключившись.       Конечно же не умерла (это было бы слишком скучно). Руки и ноги безвольно ослабли, голова вывернулась, земля запачкала ее бледную щеку. Чернющие глазенки закатились. Элайджа осторожно поднял ее хрупкое тело, не удостоив Лис и взглядом. Собирался было раствориться в лесной чаще, но она поймала его за локоть, дотронувшись осторожно.       — Что ты будешь с ней делать? — взволнованным голосом, будто опомнившись, спросила она. Элайджа с трудом поднял ничего не выражающий взгляд на ее лицо, после чего сделал шаг назад. Ее ладонь безвольно соскользнула.       — Ничего интересного. Хочу кое-что выяснить.       Больше он не сказал ничего. И Лис не спросила. У нее вообще не оказалось времени спрашивать.       Исчезновение ведьмы показалось ковену слишком странным, и списать его на человека они не смогли. Конечно же, как человек украдет ведьму (или убьет), если она в несколько раз сильнее? Лис дрожащим шепотом ласкала его ухо своим волнением о будущем. Глаза ее светились убивающей любовью. Они молили отпустить черноволосую ведьмочку и избавить от ненужных проблем, грозившихся свалиться ей на голову, но губы ее не произносили ничего.       И пока Лис молчала, он тоже был нем. Да и возвращать было некого: Элайджа высосал ту ведьмочку всю, втянул в себя, выжрал, разорвав на части хрупкое беспомощное тело и не почувствовав даже укора совести, глядя в ее молящие черные глаза. Он был в азартном исступлении, с жадностью стараясь добраться до таких же вкусных искринок магии, какие были у Лис, но глотая, по сравнению с ее, лишь пресные заменители.       От омерзения его чуть не вывернуло. Труп доклевывали вороны на сосне.       Он кусал Лис с еще большим желанием, чем раньше. Ему было плохо от ее присутствия, но хорошо от того, насколько сильно он был влюблен в ее вкус.       Десны к деснам, язык к языку, Элайджа вспарывает клыками ее вены и аж дрожит от того, насколько сладки ее стоны боли. Почти так же, как и стоны удовольствия. Она вообще была крайне хороша, когда молчала, позволяя погружаться в самого себя. В такие моменты он словно входил в транс, и все переживания, давняя боль, опустевшая душа и даже долбанная благородность, от которой его тошнило, отходили в сторону. Он был воспитан по порядкам, правилам, законам и черт знает чему еще, вечно хороший, вечно правильный, аристократ среди плебеев, бог для людей, дьявол для нелюдей.       Его образ был вышкален, выбит на стенах, выписан на оболочке мира, огибал серыми тучами земной шар, был в темном уголке души, в слезах, злости, ненависти, обещании, клятве, он был везде: высшее существо, медленно устающее от вечности.       Элайджа впивается в кожу Лис настолько сильно, что она кричит и пробует оттолкнуть его (как было когда-то давно, но настолько, что Элайджа забыл времена, когда она не была влюблена в него), врезаясь ногтями в его голову и сжимая волосы. Он для нее в этот момент животное. Животное, поднявшее изуродованные глаза, глянувшее мельком на ее слезы, приоткрытые губы, оторвавшееся, словно опомнившись, и вновь вцепившееся в руку.       — Отпусти, пожалуйста, хватит, — шептала Лис прерывающимся голосом ему на ухо. Она и не думала применять магию, чтобы отбиться. Не против него.       Против него она не пойдет даже ценой собственной жизни. И именно это выводит Элайджу из состояния равновесия.       Он отплевывает ее ослабшую и окровавленную руку, отсаживается, растирая ладонью кровь по лицу и глядя на нее жадными глазами. Но проблема была в том, что он не хотел ее, не любил. Лис была его едой. И, кажется, именно в тот момент до нее это наконец дошло. Она всхлипнула, потянулась дрожащими пальцами за подготовленной тканью и постаралась перевязать руку. Ничего у нее не получалось, смоченная кровью повязка постоянно падала на пол. Элайджа не помогал. Он просто смотрел, пока вздувшиеся вены под его глазами медленно уходили под кожу.       Лис была беспомощна рядом с ним. И все ее ведьминские черты покорялись ему уже даже без лишних ласк. Он полностью переломил ее.       Осталось только доесть.       И Лис это ощутила. Вспоминая позже, Элайдже казалось, что она всегда все знала и понимала, просто ее чувства были настолько сильны, что она позволяла ему оставаться на вершине, чувствовать себя умнее, сильнее и дальше по списку. В бреду он даже мог подумать, что это она им пользовалась, но потом в голову приходил ее взгляд, и подобные идеи сгорали, словно их и не было. Лис любила его безумно и сил на игру у нее не было.       Она представляла его своим островком спокойствия. Жестоким и отвратительным. А Элайджа ее подставил.       После исчезновения молоденькой ведьмочки ковен всполошился, стали лучше приглядывать (подглядывать) друг за другом, испытывать терпение, елозить по нервам, скулить с подозрениями и доносами в дверях. Как бы Лис не старалась распускать слух о том, что жертва Элайджи сбежала, влюбившись, никто не верил. Старушки, никогда не знавшие любви, считали дуростью такой поступок, но вестей не было, ничего не менялось, и все же понемногу они должны были смириться.       Но в какой-то момент неудачливый колдун нашел глубоко в лесу человеческие останки. А среди них — украшение, принадлежавшее той ведьме. Элайджа о нем забыл (или просто не придал значения), Лис и не знала. Маленький кулон на обычной нитке. Простое совпадение было бы, если его не нашел влюбленный в нее колдун, который и подарил. Старушки ковена в чувства не верили, а его они заставляли хранить в сердце надежду найти и помочь маленькой ведьме.       Только помочь он уже не мог. Зато сумел утопить Лис.       Как только он вернулся в ковен с новостями и истерикой (Элайджа заметил его, бегущего из леса, когда дожидался Лис у кромки. Она не приходила с тех самых пор, как он чуть не разорвал ей руку), началось расследование. Старшие настаивали на том, что обычный человек подобного сделать не мог, так что дело было и в магии. Они почувствовали отголоски вампирского на изуродованных останках. А потом решили искать предателя среди своих.       У Лис не зажил укус. Лис была влюблена настолько, что не посмела свалить вину на его внушение. Да и зелий для выявления правды у них было достаточно, уж кому не знать, как Элайдже, посвятившему все пять лет знакомства с ней и три года активного использования ее ресурсов, знаний и возможностей на полное изучение ведьм. Он сравнивал традиции одного ковена с другим, рассматривал под призмой взаимодействия одиноких колдунов с собирающимися группами.       Он был настоящим экспертом по миру ведьм, поэтому, когда Лис исчезла и запахло жареным, быстро собрал все вещи и испарился. Последним, что он видел, была его маленькая плачущая ведьма, его самая вкусная кровь у двери. За ней стояли все боевые маги. Ослабшая, побледневшая и потерявшая веру Лис сидела на его пороге и скреблась в дверь, она молила его выйти, но содрогающийся голос интонациями, понятными только Элайдже, молил исчезнуть.       Находясь за секунду до смерти она безумно мечтала о его спасении. А он не смог помочь ей. Только, когда ее проткнули кинжалом, что-то внутри болезненно ухнуло.       Он всю оставшуюся жизнь жалел, что скорбь была не по потере любимой еды. Скорбь была по чему-то (кому-то) другому.       После смерти Лис Элайджа уехал. Брат скучал по нему и вечно зазывал обратно в свет последние пару месяцев. Нику надоело, что Элайджа шлялся в каком-то отдаленном ковене, пропуская все веселье с ним. Тем более, он что-то выяснил насчет возможности создавать гибридов и наверняка уже буквально сгорал от желания поделиться (маленький хвастун). Впереди была вечность, и весь интерес Элайджи к ведьминскому сообществу мигом испарился.       Будто было что-то другое, заставлявшее его оставаться на одном и том же месте. Но мысли об этом быстро растворялись в пустоте. Столетие сменялось столетием. Он был один.       Элайджа тонул в людской простоте, кого-то спасал, кого-то топил. Он был шахматистом на поле земного шара, величайшим игроком. Он был никем, как только брат отказался от него. Он был всем для преданных, он был историей, которую Ник от обиды пытался вычеркнуть. Элайджа мешал происходящее в вине и запивал кровью (даже ведьминская больше не была так вкусна), Элайджа молчал и расправлял одежды, сменяющиеся одна за другой. Время летело для него с бешеной скоростью, балы сменялись автомобилями, трубки тонкими сигаретами, кони уходили в историю, приличные с виду женщины сжигали юбки и надевали джинсы, мужчины теряли изысканность, и прогресс рос.       Мир жил дальше. Элайджа, застывший задолго до встречи Лис внешне, полностью умер душой вместе с ней. Смешно, что для осознания этого ему понадобилось несколько десятков лет полного и гнетущего одиночества. Он окунался с головой в жизнь, пытался влиться в людской мир и удержать в своих руках паранормальный, но все выскальзывало из пальцев.       Ее голова на его плече, рыжина цепляется за кольца, пока он, приобнимая ее, перебирает волосы.       Для того, чтобы выжечь ее ковен до тла, не потребовалось много времени. Как только Элайджу настиг голод, не сравнимый с жаждой, голод по ее прикосновениям, ее глазам, ее безумной любви, от сладости которой в ее крови ему сносило голову, он встал на кончик лезвия ножа. Превратился в такого же чокнутого, как и Лис, только видно это было лишь внимательным: играясь с Ником в великих, он натравил пару других ковенов на тот, что был виновен в ее смерти.       Они постарались поймать слишком крупную рыбу и затонули самостоятельно. Успели только сердце выдернуть и оставить чудище подыхать в океанных глубинах, пока сами ухахатывались и лопались со смеху где-то на том свете.       Кулаки сжимаются сильнее, одним ударом Элайджа разбивает стену, оставляя в ней глубокую вмятину. Выступившая на костяшках кровь застывает на тут же заживших ранах. Хочется кричать.       Лис была везде. Отпечаталась в памяти, залезла в голову, переворошила все мысли, выковыряла ему вены чайной ложечкой и сожрала его полностью, слизав собственную кровь с его губ. Она его целовала, языком режась о клыки. Касалась маленькими ладонями каждого кусочка его тела. Она обожала его всего со всеми изъянами и минусами; вместо того, чтобы раздирать его физически так же, как делал он, она лишь восстанавливала.       В первые встречи маленькая ведьмочка пыталась его вытравить, наткнувшись на вампира и глупо решив, что сможет с ним справиться. Элайджа вспоминает ее наивность, губы, шепчущие заклятия против него (кажется, тогда он захотел ее поцеловать), напряжение во всем бледном и худом лице. Рыжие волосы были собраны в пучок, а она — худенькая, маленькая, дунь только и улетит — стояла совсем одна напротив, готовая умереть за наставления ковена.       Вампиры для них были худшими врагами. Элайджа поддался ради интереса. Смешно было наблюдать, как она испугалась того, что заклятия сработали, и он упал; металась рядом, ощупывая его, отдирая руки, словно обжигаясь, и вновь касаясь. Тогда, дождавшись, пока ее слабая магия спадет, он улизнул, как только она отвернулась.       Лис жила в небольшой деревеньке, ковен рассеялся в домах и среди холмов неподалеку. Она ходила в церковь (любопытно, умер бы священник от приступа узнав, кому давал наставления, позволяя себе слабые улыбки?), каждую неделю давала милостыню, занималась хозяйством и помогала матери. Элайджа наблюдал за ней издалека. Он тогда уехал от шумного мира Лондона и осел в тихом месте, стараясь собраться с мыслями и вновь осознать вечность. Сменилась эпоха. Он остался тем же.       Но появилась Лис. Осторожно, хищником подступая к ней, он изучал ее повадки и принципы, окружал дурманящей заботой, то пугал своим появлением, тут же теряясь в толпе, то позволял прикоснуться в ночной тьме. Он помнит, как свет Луны словно серебром ласкал ее кожу и прятал в тени глаза, он помнит, как она осторожно дотрагивалась до его лица, трясясь от страха и предчувствуя свою гибель, но не предпринимая ничего.       Он помнит, как поцеловал ее ладонь, замершую на его щеке. Помнит, как Лис вся задрожала, подхватила юбку и бросилась в дом, шепча на ходу защитные заклинания. А он стоял сзади и улыбался. Хотелось смеяться.       Ведьма, не сумевшая убить первородного вампира, влюбилась в него без памяти. Не сразу, конечно: сколько месяцев он потратил на то, чтобы избавить ее от страха смотреть на него? Это была занимательная игра, гонять котенка по лабиринту, приманивая дохлой мышкой на веревочке. Он завлекал Лис и вел к себе, делал так, что был единственным, к кому она могла прийти.       То просила помощи, то принималась читать наставления и упрекать его в пороке. Как же хорошо было целовать ее сладкие губы после таких речей, чувствовать, как все ее нутро поддается ему, но засевшие глубоко внутри наставления ковена заставляют сопротивляться. Не повезло же ее матери связаться с колдуном и обречь дочь на зависимость от паутины ведьминского общества.       Долг и верность превыше всего. А любовь к вампиру сродни смертному греху.       Жаль только, Элайджа слишком хорошо умел убеждать.       Если тогда он изводил Лис своим присутствием, игрался с ее нервами, танцевал польку на ее сердце, вырезая ножами, прикрепленными к ступням, своем имя, то сейчас этим занималась она. После смерти не обрела покой, а со слезами на глазах и таким же опухшим и потерянным лицом, как в момент смерти, замерла над ним, опутала руками шею и повисла на спине, с каждым годом, с каждым столетием заставляя его нагибаться все ближе и ближе к земле.       Сначала совсем легкая, неощутимая, словно пушинка, оставшаяся лишь приятным воспоминанием, к концу двадцатого века она превратилась в идею-фикс. Женщина, которой он не помог. Женщина, которую он не может воскресить. Женщина, которую он не мог полюбить, пока она была рядом, но потерял голову от воспоминаний. Глупый-глупый Элайджа, в ночную грозу падающий на колени в лесу, пачкающий штаны в размытой земле и срывающий глотку в крике.       Животные зарываются в свои норки глубже, скорлупы яиц лопаются, земля вокруг сотрясается от его воя, но Лис, сожженная пеплом и не обретшая даже могилы, так и не выходит к нему. Элайдже кажется, что призрак ее над ним смеется.       Элайдже хочется вцепиться в ее дух, ухватиться за бестелесное, прижать ее к себе, поделиться своей плотью, перелить ей кровь, вставить голосовые связки, ударом тока запустить сердце и выдохом заставить открыться легкие, но руки проходят сквозь ее размытые очертания, и Лис исчезает.       Только смех ее раздается в голове. Смех, переходящий в последнюю истерику на пороге его дома.       Элайджа запускает пальцы себе в волосы и вырывает пряди, чувствуя, как теплая кровь растекается по затылку. Призрак Лис опускается перед ним на колени — в своем любимом темно-красном домашнем платье с белоснежными рюшами и фартуком — и тянет тонкие руки. Болезненная девочка с больной любовью к больному вампиру. Ничего здорового. Его игра, ее чувства. Ее смерть, его вечная жизнь без нее.       Голова Элайджи падает ей на ноги (утыкается в мокрую землю), холодные прикосновения касаются спины (он чувствует сквозь промокший насквозь пиджак мелкий град), она гладит его бережно. Она не злится. Он готов молиться перед пастором на коленях о том, чтобы она не злилась. Чтобы обрела вечный покой и осталась где-то там, в хороших воспоминаниях до встречи с ним: кружилась по зеленеющему лугу и со смехом падала в цветы, пока подружки плели венки и, краснея, рассказывали о первых влюбленностях или поцелуях, которые видели украдкой. Ночевала в том вечере, где расчесывала матери волосы перед огнем растопленного камина и была наполнена любовью к жизни, а не к монстру.       Чтобы она была вечно юна и счастлива где-то там, где нет его.       Рот открывается, и беззвучный крик, звучащий для Элайджи намного больнее чем те, что заставляли кроны деревьев осыпаться, срывается с губ. Призрак исчезает.       Элайджа остается один. Вновь один. И годы ускоряют свое повествование, проносясь перед глазами яркими картинками, мешающимися перед ним в однородное блевотное мессиво. Его воротит от жизни, воротит от людей, воротит от нечисти.       Но вот он обнимает простившего его брата и приводит ему последнего двойника, вот они жмут друг другу руки, и девчонку (Елену, кажется), вывозят в Новый Орлеан. За ней послушными собаками следуют братья Сальваторе, еще какая-то светловолосая вампирша и ведьма (совершенно не похожая на Лис. Элайджа чувствует лишь отвращение). Они перерывают мир, носятся туда-сюда, пока Ник со смехом кидает им ложные подсказки или дает верные наставления. Он их путает, играется, создает гибридов.       Девчонка уже даже не сопротивляется. На Элайджу, приходящего к пятничному ужину домой к брату, смотрят пустые глаза Елены. Глаза Кэтрин. Глаза Татии. И он не чувствует ничего.       Увидь он в этих глазах знакомое выражение, заметь мельком перелив рыжины, может быть, он и пожертвовал всем, чтобы вытащить ее и спасти. Снять дурацкие браслеты с рук, распутать вечно окровавленное горло, залечить синяки и царапины, а после отдать ее влюбленным братьям, чтобы хоть одна женщина рядом с ним была счастлива, но Элайджа не видит. А Елена его больше ни о чем не просит.       Ник смеется, пьет вино и швыряет стакан прямо над ее головой. Девчонка даже не вздрагивает, знает, маленькая, что Ник с нее пылинки сдувать будет всю оставшуюся вечность. Только он ее обижать и может, вот она и сидит смирно, пока первородные развлекаются. Ник снимает ее за хорошее поведение на видео, она улыбается и уверяет, что с ней все в порядке. А братья Сальваторе с подружками, получая очередную весточку, продолжают искать пуще прежнего.       Они любят по-настоящему, а не как Элайджа.       Он закрывает глаза на общие ужины. Подолгу гуляет по ночному городу. Смотрит на людей. Разные лица, разные эмоции, разные характеры и жизни. Он столько уже людей видел, что плохо должно было быть от одного взора на них, но самоистязание медленно входит в его привычку. После того, как призрак Лис исчез, он начал молиться про себя о том, чтобы увидеть ее вновь. Пусть это будет кто-то другой. Пусть это будет совершенно иная внешность, пусть будет копия — неважно. Он лишь хочет обрести второй шанс.       Но все люди вокруг не те. Элайджа ее не чувствует. Элайджа медленно умирает в мире социальных сетей, бешеного ритма и высотных зданий. Элайджа зачахает на совместном ужине, равнодушно разрывая шею очередной овечки жертвы. Элайджа смеется в ответ на предложение Ника снять рыжую проститутку, раз он так убивается по ведьме, со смерти которой прошло более пятиста лет.       Ник не понимает. Ник импульсивен, порывист и совершенно не опытен в любви. Сколько бы женщин и увлечений у него не было, в его жизни все еще не появилось той, которая заставит остановиться и упасть перед ней на колени. Элайджа в свое время перед Лис не упал. Сейчас же уже было поздно.       Он запрокидывает голову. С ночного неба на лицо падают редкие прохладные капли, соскальзывающие по гладкой бледной коже. Ник увязался за ним, радостный, словно надутый воздушный шар. Конечно, он радовался — наконец добился цели, за которой гнался почти всю жизнь. Светился прям, отличаясь последние пару лет добрым нравом. Даже его сумасшествие отошло на второй план, и злость поутихла (кажется, несколько месяцев у Кэтрин были отпускными).       Ник шел следом, рассуждая о людях, короткости жизни, беспечности некоторых и глупости чувств. В последнее время он подался в философию.       — Познакомлю тебя с одной писательницей, — вдруг прерываясь и кладя руку на плечо Элайдже, произнес он. — Знаешь, сегодня я помогу ей издать первую книгу, а завтра посмотрю, как она упадет на дно человеческого мира.       — Вознесешь и сотрешь в труху. Как это в твоем стиле, — безэмоционально отозвался Элайджа, повернувшись к нему. Иногда стоило отвечать, а то Ник мог и разозлиться. Приведет еще в дом психиатра (дай Бог, чтобы не в компании рыжей проститутки), а ему разбираться с каким-нибудь запуганным и забитым человечком.       — Иногда меня пугает то, насколько хорошо ты меня знаешь, — улыбнулся в ответ Ник. Обнажил острые клыки, кивнув Элайдже за спину. Он повернулся.       Рядом с низенькой красноволосой девчонкой со вздернутым веснушчатым носом и выражением отвращения на лице при виде Ника стояла Лис. Она смотрела на Элайджу точно теми же глазами, что и тогда.       И в этих глазах он почему-то видел боль от долгой разлуки. Он читал ее в выступивших у нее слезах, в том, как она пошатнулась, и писательница Клауса с удивлением подхватила ее под руку, что-то затараторив. Лис смотрела на него и узнавала.       А Элайджа не чувствовал земли под ногами.