Гончая

— Руневский… озабочен вашим вниманием. — Меня должно волновать душевное равновесие графа? Впрочем, вопрос скорее риторический. Князь играет по своему сценарию и его мало интересует мнение остальных актёров касательно сюжета. — Он сказал, что вы — моя гончая, — Юсупов глубоко вдыхает и поводит плечами, ежась от удовольствия. — И что вас нужно держать на привязи. Дашков криво улыбается, приподняв бровь, и нарочито медленно ослабляет галстук, обнажая шею — Феликс тут же опускает взгляд, нервно облизнув губы. Какая-то неискоренимая привычка, засевшая глубоко внутри — при виде обнаженного горла чувствовать голод. — Хорошо, он выразился не совсем так, — князь всё же отвлекается от чужой шеи и морщит нос. — Но вы же позволите мне некоторые допущения, Дмитрий? И улыбается так обворожительно и обезоруживающе, что даже захоти Дашков оспорить формулировки, он не смог бы вымолвить и слова. Впрочем, он больше любит действия, чем слова. — Однако, какая жалость — у меня нет ни ошейника, ни поводка для такой первоклассной гончей, — Юсупов хмурится и поджимает губы, но его лицо тут же разглаживается, когда он подхватывает двумя пальцами конец галстука. — Вы простите меня за подобную нерасторопность? Сейчас он слишком близко — Дашков наклоняется вперед, вдыхая аромат его кожи — металлический запах крови, горький одеколон и холодящий ноздри отголосок нового увлечения князя, от которого тот мечется как заводная игрушка. «Кокаин», вспоминает Дмитрий нужное слово, почти уткнувшись носом в чужую шею — и Феликс сейчас тоже явно под ним, пусть и старается сдерживаться изо всех сил, но нервные подрагивания пальцев и искусанные в нетерпении губы выдают с потрохами. — Могу ли я хоть что-то вам не простить, ваша светлость? — Дашков аккуратно, словно обращаясь с тончайшим фарфором, спускает ворот халата, обнажая худое острое плечо. — Ради вас я закрою глаза на любые прегрешения. Граф знает, что под этим вышитым золотыми нитями халатом Феликс совершенно обнажен, он чувствует запах возбуждения, становящийся всё гуще, но не торопится снимать обертку с дорогого подарка. В который раз уже эта игра происходит? Неважно, если ни разу ещё не наскучила. Им некуда торопиться, когда столетия впереди. Поэтому Дашков чуть отстраняется и мягко подталкивает князя в грудь, вынуждая отойти к кровати — и следует за ним сам, ведомый за галстук в чужой руке. Иронично. — Вы нашли хорошую замену поводу, — Дашков опускает взгляд на галстук. — Я пойду туда, куда вы прикажете. Феликс кокетливо улыбается и дергает чуть сильнее, наматывая конец галстука на кулак. Ему явно нравится быть ведущим, хотя он отдаёт эту роль без сопротивления, стоит захотеть. На самом деле, они никогда не соревновались, кто сильнее физически. Дмитрий подозревает, что Феликс только кажется субтильным и воздушным, но тот никогда не противится чужой воле — в стенах этой спальни, конечно же. Покорно опускается на кровать, вскинув жертвенный взгляд агнца на алтаре — от этой очевидной провокации клыки, не к месту прорезавшиеся, оцарапывают нижнюю губу. Рана тут же заживает, но в комнате всё равно расплывается почти неуловимый запах крови. Они оба чувствуют — князь не настолько хорошо ощущает все тонкости окружающих ароматов, как Дашков, но кровь любой вампир улавливает безошибочно. Феликс прикрывает глаза и вскидывает подбородок, сглотнув слюну. — Вы голодны? Дмитрий опускается на колени и разводит полы тяжелого халата, обнажая князя чуть больше. Впрочем, сейчас несчастный халат держится на одном поясе, безбожно сползший с плеч и распахнутый снизу, поэтому его можно не считать за хоть какую-то завесу тайны. Феликс негромко охает, ощутив прикосновение губ ко внутренней стороне бедра, и послушно раздвигает ноги, давая Дмитрию больше места. Здесь, возле паха, почти нет лишних запахов — только чистый концентрированный Феликс, его неповторимый аромат, который не перебивает вонь других людей. Кожа, пот, возбуждение, оседающее соленым на языке — Дашков, не задумываясь, погружает клыки в плоть, ощущая во рту вкус чужой крови. Феликс коротко вскрикивает и сжимает его волосы в горсть, не позволяя отстраниться и дать ране зажить; кровь стекает по его бедру и впитывается в простыню, густыми каплями оседает в бороде и размазывается по губам. В этом нет ничего от голода. Кровь другого вампира не насыщает, а скорее пьянит, заставляя забыть об осторожности. То, что Феликс позволяет себя пить, мелко вздрагивая от боли, смешанной с удовольствием, скорее о доверии. О той степени доверия, когда отдаёшь себя в чужие руки без мыслей о последствиях. Дмитрий отрывается, сыто облизнувшись, и несколько раз целует в затянувшиеся уже раны, измазывая бледную кожу ярко-красным. — Право, граф, кажется, это вы голодны. Феликс опускает руку вниз, скользя пальцами по кровавым следам, и подносит ладонь ко рту, неторопливо вылизывая испачканные подушечки. — Я словно женщина в те самые дни. Граф качает головой, следя за довольно жмурящимся от собственного бесстыдства Феликсом, и чуть улыбается, прежде чем поцеловать выступающую косточку бедра, а затем скользнуть вверх, вдоль поджавшихся мышц на животе, к пупку, от которого начинается полоска светлых волос. Оставляет несколько маленьких прикосновений губ там, ощущая, как князь вздрагивает от каждого — словно нецелованная девушка, впервые оказавшаяся с мужчиной. Дашков знает, что это игра — но в этой игре есть толика искренности, которую никак не скроешь за масками. Поэтому он продолжает изучать чужое тело поцелуями и легкими прикосновениями пальцев, поднимаясь выше нарочито-медленно. Он тоже умеет испытывать терпение. — Вы решили меня до смерти замучить? — дурман от наркотика всё же ослабляет контроль, вынуждая Феликса быть несдержанным. — Дима, пожалуйста! Дмитрий не может отказать, когда Феликс просит вот так — заломив брови и страдающе искривив губы. Когда перестаёт баловаться и переходит с официального языка на домашний. Он поднимается выше, устроившись между длинных ног, и целует князя впервые за вечер; они сталкиваются клыками, которые оба уже не в силах прятать, но это не отвлекает. Ни это, ни царапины от острых кончиков, ни смешивающаяся в их ртах кровь. Не только не отвлекает — раззадоривает. Дмитрий рывком развязывает пояс халата — в этом нет необходимости, но он хочет видеть и ощущать каждый сантиметр чужой кожи. Он чувствует, как ладонь Феликса сжимается вокруг его члена, направляя, и толкается вперед, позволяя и себе толику нетерпения. Феликс негромко шипит, прищурив глаза, и вцепляется ногтями графу в шею, выдавая свои ощущения. — Больно? — Дмитрий знает, что да, но всё равно спрашивает. — Хочешь, я схожу за?.. Феликс только отрицательно дергает головой, притягивая Дашкова ближе. — Сейчас пройдёт. Поцелуй меня. Дмитрий выполняет просьбу, одновременно с тем, как двигает бедрами — стон на выдохе в его рот говорит, что он на верном пути. — Дима. Князь, лежащий среди подушек и одеял, растрепанный, обнаженный полностью, с белой кожей без единого изъяна всегда притягивает взгляд. Дмитрий старается не слишком долго вглядываться, опасаясь, что его может затянуть в водоворот страстей не на ночь, а на целый век. Феликс подпирает голову рукой и переворачивается на живот, предоставляя вид на спину с россыпью родинок и ямочками на пояснице — ниже Дашков не смотрит намеренно, хотя желание почти непреодолимо. — Дима, — повторяет князь, принимаясь болтать ногами в воздухе. — Ты меня слышишь? Граф, всё же не сдержавшись, наклоняется и целует Феликса в плечо, задержав губы чуть дольше положенного. — Конечно же слышу, ваше сиятельство. Князь оглядывается через плечо и довольно жмурится, расплываясь в улыбке. — Оставь Руневскому его девчонку, — негромко говорит он. — Пусть будет. Дашков чувствует укол раздражения, когда вспоминает запах грязного выродка. Он морщится, но Феликс, угадав его мысли, переворачивается и быстро целует пальцы Дмитрия, совершенно не задумываясь об этом жесте. — Ради меня, — просит он, поймав взгляд Дашкова. — Ты же сделаешь это ради меня? Руневский сильно ошибается, когда говорит, что графа надо держать на привязи. Потому что он и так уже на самой прочной цепи, ключ от которой вовсе не в его руках, а у того, кто играет чужими жизнями без капли сомнений. И Дашков совершенно не против.