Вышибала

В спортзале, тесном и пошарпанном, было душно, воняло пОтом, и немного сырой штукатуркой, потому что протекла крыша и в углу стояло ведро, от которого раз в пару секунд раздавалось идиотское, выводящее из себя, блядское «Кап-кап». Впору было вешаться на старых баскетбольных кольцах, в которые никто мяч не забрасывал уже лет десять, но эти ржавые суки могли не выдержать. Вся шеренга стояла почти в напряжении, глядя на тех двоих, что набирали себе команды. Капитанами физрук выбрал Бяшу и Шестакова. Может, у физрука когда-то было сотрясение — как иначе объяснить, насколько уебанскими были такие его шутки? Всем было понятно, чем это Шестаков заслужил место капитана команды — набил на пальцах перстни, как у его откинувшегося брата; и лыбился нагло на всех педсоветах, куда его затаскали. Он знал, что ему ничего не будет, и этим бесил физрука — брата участкового. Физрук, Юрич, в свою очередь знал, что Шестаков и среди ровесников так себе популярен, а потому поставил его капитаном вместе с Бяшей — чтобы два посмешища называли имена, а одноклассники щурились и, как обычно, выеживались: «Я не пойду в команду к этому уроду!». Физрук забыл, что именно сегодня Рома выходит с больничного, и что если кто-то пикнет в сторону Бяши, то после школы всех по одному выловят сегодня или завтра. Все молча расходились в свои команды. — Петроф! — Бяша назвал его почти сразу, после Ромы. — Бяш, да он же… Тоха братан, без базара, но… Очки. Дорогие очки, вообще-то. Бяша не особо понял, за что заслужил Ромкино замечание, но потом заметил: Антон плохо выбивает людей мячом, а еще хуже уворачивается от них. Полностью свою ошибку он осознал, когда мяч — тяжеленный, баскетбольный, и накачанный Ромкиными же руками — прилетел Антону в самый нос. — Ай бля! — крикнул Бяша, будто бы попали в него. Антон упал даже не на зад, а на спину. Копчиком ударился неслабо, и смог только охнуть. Сильный он был, на удивление мужественный — Ромка признавал, что Антон в чем-то даже выше него на голову. А еще знал, что нет никого горделивее Антона, и что тот наверняка не хочет принимать помощь, но все равно бросился к нему. — Тоха, нос цел? — сразу спросил он. — Дай гляну. Петров, держащийся за лицо, раздвинул ладони. Струйка крови была, и даже не одна — кроме носа кровоточила еще и щека прямо под глазом. Ссадина была неглубокая, но ведь и не по коленке ему прилетело. Одну линзу из очков выбило совсем, другая разбилась, и осколки ссыпались Антону на рукав свежей футболки. На грудь капнула кровь из носа, густая. — В глаз стекло попало? — гнусаво спросил он, едва обретя дар речи. И боязливо поднял веки. — Цел, — выдохнул Рома испуганно, но ощущая громадный прилив облегчения. И тут же за ним — прилив сильнейшей злобы. Обернувшись, он заорал, не глядя на то, что рядом уже стоит физрук. — Слышь, Шест! Чуть глаз не выбил пахану моему! — Да я че, специально? Нечаянно, епт! — Шестаков сжимал дрожащие кулаки — сам испугался похлеще Ромки. — За нечаянно в почку бьют отчаянно! — Так, разошлись по углам! — физрук сразу повысил тон. — Петров, до кабинета медсестры дойдешь? — Да я… дойду, наверное? — Антон попробовал подняться, но голова у него как-то странно качнулась, и пошатнуло его целиком. Да, бля, дойдет. Добежит. А медсестры нет, как всегда. И домой тоже дойдет, а как же. А домой его отправят, никто не станет его тут оставлять, вдруг еще помрет, им такого тут не надо. — Я провожу, можно? — Ромка подхватил его за локоть. — Он без очков не увидит. И домой тоже его провожу, я знаю, как туда дойти. А что физруку оставалось? Отказать и ждать драку в раздевалке или избавиться от двух чертей сразу? Выбор был очевиден, Пятифанов уже собаку на этом съел. На дворе было скользко — стали подтаивать огромные крепости сугробов, посыпался залежалый снег и наросший лед с крыш, и под ногами не хрустело, а даже кое-где на дороге хлюпало. Тем не менее, черные колеи еще не собирались показываться из-под холодной толщи. Белое стало серым, и даже лица прохожих по пути были серыми или желтыми — смотря кто сколько с утра выжрал. — Рома, — не прошло и десяти минут, — я заметил, что ты злишься на меня. Наблюдательность, достойная очкарика. Ромка хмыкнул. — Извини, что мы продули из-за меня, — сказал Антон таким тоном, будто на плаху шел. — Ты… Тебя только это волнует? — Рома даже притормозил слегка и глянул на лицо Петрова впервые с той минуты, как они вышли за школьную дверь, на влажный, но хотя бы свежий воздух. Резко очерченное, бледное лицо Антона с задумчивым незрячим взглядом слегка покраснело пятнами. — Ну… прости, что я в принципе такой косорукий. — Тоха, ты ваще не то придумал себе, — Ромка фыркнул и ускорил шаг. — Щас ногу повыше подними… Петров, ты зачем со скамейки-то встал? Зачем в команду полез, раз знаешь, что у тебя руки не из того места? Антон перешагнул неровную кочку под ногами и ступил на знакомую тропу, которая к лесу начинала сужаться. Потихоньку пришлось встать вплотную друг к другу и сойти с ровной дорожки на волнистую и холмистую. Антон за два года наверняка уже наизусть выучил, куда тут идти, но Рома все равно взял его под локоть, как в советских фильмах, маминых любимых, подружки брали друг друга, задорно болтая. — Я просто хотел приятно сделать, — вдруг сказал Антон. Ромка снова посмотрел на его лицо — теперь Антон робко смотрел в ответ (точнее, пытался, глазами рыская в поисках четких черт). — Приятно? — Ромка так поразился, что даже забыл, что злится. — Ну, тебя же три недели в школе не было. Ты сам по телефону говорил, что тебя уже задолбало лежать на одном месте и ходить одному по дому. Хотелось побегать вместе. Поиграть в эти вышибалы дурацкие. С тобой, чтоб ты повеселел, а то ты вернулся, а все равно нос повесил. Ромка поморгал пару раз и сам чуть не встретил носом сосновый ствол. Антон дернул на себя, Ромка вжался грудью в его плечо, но миновал дерево. — Тут же посреди дороги деревья, — сказал Антон робко. — Забыл? — Забыл, — эхом повторил Ромка. Было как-то… Неловко! И неприятно, и приятно одновременно! Бяша его, конечно, встретил более привычно: заломил в медвежьих объятьях, сразу сказал, кто тут на себя много стал брать за три недели, показал записки от девчонок всякие, стал ржать с ним в голос, на всю школу, не боясь даже выбесить учителей и вахтершу. А еще отдал ему деньги, которые с должников сумел сам стрясти за последнюю неделю — вот это был приятный подарок к возвращению в родные пенаты. И это было что-то привычное. А вот так, чтобы кто-то… Пробовал его поддержать иначе… Да кто б мог подумать? Наверное, Полинка могла, но она из санатория возвращалась только в первых числах следующего месяца. Да и то, она ж была девушкой его, а Антон… Упрекать Антона в пидорстве, как подсказала первая же мысль, сразу расхотелось. Нет, Антон не мог таким быть. Ну, точнее, он бы… Блять, ну не стал бы вот так с ним, с Пятифановым. Не хотелось об этом думать. Но тогда приходилось подумать о другом — как на это отвечать. Что сказать? Или что-то делать надо было? — Ты себя нормально чувствуешь? — спросил Петров снова. Шмыгнул носом. — Ну, ты какой-то вялый. Не до конца поправился, да? «Пизда», — ответил бы он Бяше на подобный вопрос, но тут, опять же… С Антоном он и до этого так уже не всегда общался. Антон был крепкий орешек, обезоруживающе искренний, честный и бесстрашный. На подъебки не реагировал, на злость злостью не отвечал, и ни под кого не прогибался, так что это Роме пришлось… не прогнуться, а найти компромисс. А в последнее время это как-то особенно остро ощущалось. — Да херово еще, если честно, — сказал он. — Не спится мне. — Как проводишь меня, спать пойдешь? — послышался вопрос от Антона. Чем глубже была чаща, тем хуже его лицо проглядывалось в сумраке, которым отливало от лесных сугробов. — Ага. — Хорошо. Помолчали еще минут пять. Почти показался свет за деревьями, когда Рома вдруг понял, как это смешно выглядит: Антон, нихрена не видящий, с подбитым, но хотя бы не сломанным носом, и с порезом на лице; держащий в портфеле одну оправу от очков, за которую ему наверняка теть Карина надрала бы жопу; наверняка еще с сотрясом от удара… Заботился о нем, о практически здоровом. Ромка не просил, но Антон заботился, и не особо навязчиво, без тяги к контролю. Просто от души. Приятно хотел сделать человек. Знал, наверное, даже, что Рома не особо этого понимает — у них в поселке никто не понимал, наверное, кроме девочек. Но Антон упорно был собой, человеком был… — Я эт. Тоже скучал, — Пятифанов поджал губы. Стало горячо в области локтей, где они переплетались руками. Антон едва улыбнулся, и Ромка хотел было в снег лицом нырнуть, чтоб оно остыло. Спасибо, что никто не видел, какой он красный. — Прости, что я быкую. Тоже… приятно хочу делать, как ты говоришь, — всегда стоило больших трудов вот так просто правду говорить, а с Антоном вот такое у них было общение. Неудобное обычно, зато потом такое полезное и такое… простое. — Давай я к вам зайду. Скажу теть Карине, как дело было. И ваще, сдам ей физрука. Пускай ему хрен оторвет, и Шесту тоже. — Рома! — воскликнул Петров с придыханием, казалось бы, удивленным, но на самом деле насмешливым. — Да че сразу Рома… — «я реальный пацан, пахан твой, пахан за пахана», хотелось сказать. — Я те товарищ, или кто? Я это… забочусь! Мельтешащие деревья сменились кромкой, затем снежной поляной, и небо над ними стало из грязно-серого ванильно-белым, как мороженое в стаканчике. У Ромы аж зубы свело. Но он улыбнулся, и увидел, что Антон тоже улыбается.