Страсть и исповедь в Лос-Анджелесе

«Близится июль, двадцать пятого мая в Лос-Анджелесе и его районах ожидаются ливни с сильным ветром. Температура воздуха плюс 13…»

Я убавил радио. Ненавижу ездить в тишине, только если это не новости. Если новости — тут же выключаю. Работа заставила меня ненавидеть новости. А ведь когда-то я мечтал стать телеведущим, но пришлось сделать уклон на печатные СМИ. За столько лет тяга к журналистике не угасла во мне. Я бы до сих пор горел своим делом, если бы от меня не остался один безжизненный пепел. Да и работу на студиях получают те, кто может смело вести себя перед камерой, так что вряд ли я получил это работу. Я не творческий и не самый раскрепощённый человек. Да и староват я уже для этого. Я люблю дождь, особенно летом. Лето — враг аллергика, а уже скоро июнь. А тут вместо испепеляющей жары идёт дождь и не мешает мне жить. По лобовому стеклу били капли. Клуб уже недалеко. Я надеялся забрать Мэтта, получить в благодарность прощение за мои выходки прошлым вечером и, наконец, сесть работать. Надо перехватить по дороге ещё пару банок кофе, мои запасы подходят к концу. Ну или пару банок энергетиков. Я их не очень люблю, слишком сладкие, но бодрят они хорошо. Спать я сегодня не лягу. Точно не лягу. А завтра с утра пораньше заскочу в редакцию и отдам материал. Наконец избавлюсь от ноши «Журналист светской хроники на один раз». И какая же, однако, глупая ситуация. Я из жалости взял с собой на светское мероприятие эскортника, который по итогу записал это интервью за меня. Вспоминая основные моменты записи, я размышлял над тем, что вышло, в сущности, неплохо. Добавить красок, эффекта присутствия и материал для первой полосы у меня в кармане. От этой мысли мне стало приятно. Парковка перед клубом уже ждала меня. Я остановился в темноте, сквозь дождь пытаясь разглядеть сегодняшнего пассажира. И я его нашел. Такого, как Мэтт, не заметить сложно. И пусть у меня зрение плохое, я издали разглядел его пышный кудрявый начёс. Он стоял у телефонной будки, ища что-то в карманах. Я посигналил, и парень тут же обернулся на меня. Быстрым шагом он приблизился к машине и сел на пассажирское. От Мэтта слегка попахивало спиртом, но перегар перебивал парфюм и запах пота. Он был весь мокрый из-за дождя. Эх, мой несчастный чистый салон… Я выдохнул. Полдела сделано. — Ну что, едем? — спросил он, пристёгиваясь. — Нужно заехать в круглосуточный, хочу взять немного кофе. Посидишь? — Ладно, давай, — и мы тронулись. Я развернулся и повёл родной сердцу «Кадиллак» навстречу Голливудским огням. Молчание затянулось, и едва Мэтт авантажно потянулся к магнитоле, я остановил его. — Это… — это было не самое креативное начало беседы. Но слова застряли у меня в горле, я поёжился. — Что такое? Не работает? — Я… Я просто хотел извиниться за своё вчерашнее поведение. Я был отвратителен. Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Мэтт сначала молчал, будто вспоминая. Затем в его лице считалось прозрение. Он рассмеялся. — Да ничего страшного. Ты ещё не видел меня, когда я напиваюсь. Всё нормально, не бери в голову. Его смех меня успокоил. Я выдохнул. Всё идет на лад. — Заметил, как быстро мы подружились? — спросил он, запрокинув ногу на ногу. — Подружились? — недоуменно переспросил я, с какой стати мы подружились? — Ты мне не друг, я просто плыву по течению. — Но ты приехал и забрал меня из клуба. — Всё это за то, что вчера это сделал ты со мной. И чтобы извиниться за вчерашнее с утра я ещё не знал. Услуга за услугу. — Жаль. Я мог стать твоим первым другом, — усмехнулся он. — Я не нуждаюсь в этом. На друзей, семью, девушку — на всё это нужно тратить время и силы. А у меня и так их мало. Мэтт таки включил радио, многозначительно промолчав… Элтон Джон. Вот кого-кого, а его я мог узнать с первых нот. Я вообще-то редко вдумчиво слушаю музыку, но мама очень любила Элтона и часто включала его при любой возможности. Интересно, он ли ещё играет дома? Или она перешла на кого-то другого? — Люблю этого парня, — сказал Мэтт. — Этого? — А ты нет? — Да мне всё равно… — отмахнулся я. — Главное, чтобы не в тишине. Пока мы не съехали с главной дороги, фонари сопровождали нас. Мы стали отдаляться от центра. Здесь было меньше света, потому я включил фары. Я думал о том, как было бы хорошо сейчас поспать. Упасть в прохладную постель, завернуться в мягкое одеяло, закрыть глаза и не вставать до самого обеда, пока жизнь за окном кипит. Как бы мне не хотелось становиться частью ночной городской суеты. Но я не должен сегодня спать. Чем быстрее я покончу с заданием, тем быстрее возьмусь за прочую бумажную работу. Я так завидовал Мэтту сейчас. Он развлекался весь день, а теперь выспится, чтобы развлекаться снова. Не то чтобы мне были чужды развлечения Мэтта, но как хорошо должно быть жить жизнью этого беспечного человека. — Эрн, дорога! — вскрикнул Мэтт. Я вздрогнул, увидев прямо перед машиной что-то большое на дороге, похожее на сбитое животное. В панике я резко свернул на обочину, мы оба подались влево. — Что это, чёрт возьми?! — недоумевал я, выйдя из машины. Снаружи всё ещё моросил лёгкий дождь. — Олень? — предположил Мэтт. — Здесь нет оленей. Здесь даже нет леса рядом. Мы в городе, Мэтт. Мы подошли ближе, изучая неизвестный объект. Как внезапно мне в глаза бросилось человеческое лицо. Труп. Я почувствовал, как кровь отошла от моего лица и нервно сглотнул. Это была женщина, одетая очень не по погоде. Яркий макияж, каблуки. Не стоило больших усилий догадаться, представительницей какой профессии она была при жизни. Я её сбил? Да быть не может! Я её даже не коснулся. Меня пробила мелкая дрожь… — Матерь Божья… — проронил Мэтт, отходя на несколько шагов назад. — Вызывай копов, — ответил я сухо. Внезапно я почувствовал хлюпанье под подошвой. Сначала я решил, что вступил в лужу, на улице как-никак дождь. Но взглянув вниз, у меня перехватило дыхание. Даже в свете фар было очень легко распознать кровь. Кровь, в которой была вся моя подошва. Мне показалось, что меня сейчас вырвет. Мне стало безумно холодно, в висках застучало, и я почувствовал, как из-под ног уходит земля.

***

Я открыл глаза в незнакомом месте. В ужасе заметил, что мне не хватает воздуха. В груди меня сдавливал гнетущий ком, он же и в горле, и невозможно было его никак проглотить. Я лежал на кровати, укутанный в одеяло. На мне была рубашка и брюки. Воротник рубашки был ослаблен, иначе я, наверное, уже бы задохнулся. Лихорадочно я принялся пересчитывать на ней пуговицы. Раз за разом я сбивался со счета, шёпотом отсчитывая очередную пуговицу. Я слышал, что это должно помочь успокоиться и прийти в себя, но мне было так страшно… Все мои мысли остались на ночной дороге у трупа неизвестной проститутки. Смерть проститутки — отдельная категория смертей. О смерти проститутки ты не будешь говорить, как о смерти человека. Это именно смерть проститутки, ничего иного быть не может. Эта смерть обычно самая грязная, в ней много крови и ненависти, много циничности и пренебрежения, эта смерть позорна и для убийцы, и для жертвы. Если ты мертвая проститутка, то ты именно мертвая проститутка, а не мёртвый человек. Я зажмурился. Триста, триста один, триста два, триста три… Я раз за разом пересчитываю пуговицы на манжетах. Триста четыре, триста пять, и снова сбился. Я было уже хотел начать сначала, как ко мне подсела усталая сутулая фигура Мэтта. У меня было чрезмерно много вопросов, но я не мог даже открыть рот. Всё, что я мог делать — это тяжело и быстро дышать, трясясь от ужаса. Мэтт взял меня за плечи, а потом и за руку. У него были такие же ледяные мокрые руки, как и у меня. Я сжал его ладонь так крепко, как мог. — Ты в безопасности, — тихо сказал он, сползая на пол. — Всё хорошо, бояться нечего. Дыши, я помогу. На раз-два, хорошо? Глядя мне в глаза, он принялся ритмично дышать. Я пытался повторять, но поначалу не мог. Но Мэтт не говорил мне ни слова. Он ждал, когда у меня наконец, получится. И его терпение было вознаграждено. Мои тщетные попытки дышать поначалу сменились на кашель, затем насчёт четыре я смог выровнять дыхание. Мэтт всё это время сжимал мою руку, глядя мне прямо в глаза. Свет из окна блестел в его голубой радужке. Мне, наверное, за это время удалось пересчитать все его ресницы. Но я чувствовал себя лучше. Пусть мои глаза и горели от слёз, я больше не задыхался. Мэтт сполз на пол, положив голову на кровать. — Спасибо… — тихо сказал я, и это было всё, на что я способен. Мэтт с грустной улыбкой провёл большим пальцем по моим костяшкам. Я не мог себе позволить убрать руку. Да и сил у меня не было. Я почувствовал, что корни моих волос пропитаны потом. — Боишься вида крови? — спросил он тоже негромко. — Видимо, да. — Я так испугался. Думал, тебя инфаркт хватил. — Ты вызвал полицию? — Да. Это не мы её сбили, она уже была мертва. Так что тебе ничего не грозит, не переживай. — А кто она? — Проститутка, — с досадой сказал Мэтт. Всё, как я и предполагал. Убитая на дороге, откровенно одетая женщина — «ночная бабочка» с беспощадно сожжёнными крыльями. — Но это уже не наше дело. Мало ли что бывает здесь. Может, девочка напилась, и её сбил какой-то козел и уехал. Мы просто нашли тело. У меня пересохло в горле. Как же страшно жить сейчас. Едва ты теряешь хватку, любой контроль над ситуацией, как кто-то пытается лишить тебя высшей ценности — жизни. Я никогда не был жестоким. Во всяком случае, я надеюсь на это. Старался никогда не делать людям больно, у меня даже в голове не укладывалось, зачем это делать? Особенно невинным. — Хочу курить. Со мной? — Не курю, — по привычке ответил я, но вовремя исправился. — Хотя на самом деле можно… Хуже не будет. — А может даже и лучше, — и с этими словами он открыл балкон. В комнату проник свет луны и вечерний свежий ветерок. Мэтт вышел и удобно облокотился на балюстраду. Я издалека наблюдал, как он прикуривает от зажигалки. Его тонкие пальцы прикрывали от ветра ещё более тонкую дамскую сигарету. Я поднялся и присоединился к нему. Мэтт протянул мне пачку ментоловых сигарет. Чёрт возьми, Джулия тоже курила ментоловые. Даже, кажется, ту же марку? Стараясь меньше думать, я закурил и сразу же закашлялся от едкого дыма. Я очень давно не курил. Обычно я гробил своё здоровье другими способами. Но пришлось адаптироваться. Я почувствовал, как стучит в висках. — Жалуйся, — внезапно сказал Мэтт расслабленно. — Пардон? — Тебе что, не на что жаловаться? Ты выглядишь ужасно. В ином случае я бы, несомненно, сказал, что не собираюсь ставить его в известность любой подробности моей жизни. Но сейчас, когда я преисполнен бесконечной признательностью к нему, я смог выдать разве что: — Я не на своём месте. — О, чёрт возьми! Да, я понимаю. — Нет, не понимаешь, — сухо ответил я. — Любая позиция, на которой я сейчас нахожусь… Я облажался. На любой. Я плохой работник, плохой муж, отец, сын… Я чувствую себя таким дураком. Я думал, перееду сюда и всё изменится, но… Всё стало только хуже. И я уже ничего не исправлю. Я просто гнию. Мэтт долго молчал. Так долго, что я начал беспокоиться, не сказал ли я лишнего. Но едва я успел что-нибудь сказать, он приблизился ко мне и прижался виском к моему плечу. Он выдохнул клуб дыма, обессиленно прикрыв глаза. — Да… Всё именно так, как ты сказал. Сразу видно, слово — оружие автора. — Печально усмехнулся он. — Я думал, ты чувствуешь себя отлично здесь. Это твоя среда. — Не то слово. Думал, что жизнь в нищете значит, что я предназначен для чего-то большего в будущем. Как только появилась возможность рвануть в город, где больше перспектив, я тут же повёлся. Повёлся на козла, который нассал мне в уши, обещал золотые горы, а в итоге… Шесть дней в неделю я выполняю роль запонок для богатых людей, а на седьмой день стою на Аллее Славы. Прямо как в Библии, — рассмеялся он горьким смехом. Я стряхнул пепел вниз. — Значит, ты тоже плывёшь по течению? — Типа того. С балкона открывался вид на ночной город. Сейчас мы не были его частью, как я и хотел. Но меня била тревога от того, что я не работаю. Я просто стою здесь, курю и не делаю ничего полезного. А мог бы. Сроки поджимают, я ничего не успеваю. В груди больно заныло от тревоги. — Ты выкарабкаешься. Я верю в это, — сказал Мэтт. — У тебя есть почва. Ты полноценный член общества. А я рассчитываю на смерть от передоза где-нибудь в квартире. Желательно безболезненно и быстро. Главное, чтобы не в старости. Не хочу мучиться и пожинать плоды. В одиночестве, без семьи, друзей. — А почему? У тебя никого нет? — С семьёй поссорился из-за переезда. Отговаривали меня, но я все равно уехал. Стыдно, что они были правы. А друзей… У меня полный город людей, но с ними даже поговорить редко можно. Вот мы с тобой стоим, разговариваем, а я так давно не говорил ни с кем. Рад, что ты переехал. Теперь не так одиноко. — Я польщён, — звучало сухо, но я говорил вполне искренне. Да и по Мэтту не видно, чтобы он лукавил. Я смог расслабиться. — Знаешь, своеобразное одиночество в толпе. Я тоже это чувствую. Я постоянно с кем-то говорю, но всё ещё в пустоту или в стену. Всё это формальности. Но я не хочу ставить энергию на людей. — Может, они это видят? Ты выглядишь закрытым. — Я просто немного хмурый. — И ворчливый, — добавил Мэтт. — И ворчливый… — подтвердил я. И снова тишина. Чуть дольше, чем до этого. Я докуривал сигарету, вспоминая, какой ароматный однажды попробовал табак. Было бы хорошо добыть его снова, но я совсем не помню название. Он приятно пах мускатом… Хороший табак, один из первых, что я попробовал. А это дешёвые «дамские» сигареты. Размышляя о них, невольно вспоминаются девушки, так называемый «трейлерный мусор» которым за сорок, но пытаются казаться на двадцать. Они курят дамские сигареты при всём своем вульгарном и несуразном виде. Я взглянул на Мэтта. Аккуратный брючный костюм с шортами, тёмные пышные афро-кудри, помада глянцевая — «Диор», оттенок девятьсот девяносто девять. Стоила кучу денег, но это вроде как подарок. Он не выглядел как женщины из трейлера. Возможно, он мог так выглядеть когда-то, но точно не сейчас. И лицо у него в этот вечер было совсем иное. Серьёзное, немного печальное, кажется, чуть более утонченное и мягкое. И ресницы его этим вечером казались длиннее и гуще, хотя под ними можно было углядеть осыпавшуюся тушь. Зачем ему тушь? У него и без того тёмные густые ресницы. Я думал, тушь нужна, чтобы их красить. Ему незачем их красить. Мэтт жестом попросил меня нагнуться. Я наклонил голову ближе к нему и прежде чем успел что-то спросить, его губы оказались плотно прижаты к моим. Ледяные руки Мэтта легли мне на щёки, немного больно прижимаясь ногтями. Я опешил. Мой мозг не понимал, что происходит, но понимал, что происходит что-то неправильное. Но, игнорируя все сигналы, я доверился совсем иному двигателю. Тело. В этот самый момент я потерял голову. Я крепко сжал его плечи, сминая в ладонях его рукава. Его губы горячие, с привкусом помады. Глянцевая. «Диор». Девятьсот девяносто девять… Я пробую её на вкус, практически лижу языком. Какая пошлость. Какая вопиющая пошлость. Руки Мэтта обвили мою шею, так наши лица стали ещё ближе. Ещё секунда и его пальцы ворошили волосы на моем затылке. Я прекратил мучить его пиджак, и руки легли ему на талию. Затем на бёдра. Я водил руками вверх-вниз, обводя так его изгибы. Вскоре они скользнули ему под пиджак, он вздрогнул. Там было тепло, и я обнял Мэтта за талию под пиджаком. Но блаженство закончилось быстро, в тот момент, когда я включил голову. Неуклюже, но быстро я отпрянул от Мэтта, испуганно глядя в его растерянные глаза. Я поспешил прервать зрительный контакт. На губах я всё ещё ощущал вкус помады. Мне стало так стыдно и противно. И страшно… Мэтт молчал. И я тоже. Мы стояли. Я держался за ограду балкона, он неловко положил руку себе на плечо. — Прости, — тихо сказал парень. В этот момент он обнял себя обеими руками. Я вытер рукавом губы от его слюны и помады. Красные следы остались на манжете белой рубашки. — Зачем? — спросил я. — Внезапный порыв. Прости. — Мэтт… — неудобно начал я. — Я не из «ваших»! Это омерзительно. Мэтт с досадой поджал губы. Его помада стала бледнее. — Я отдал машину парковщику. Она на стоянке. Ты заберёшь её завтра. — Да, я заберу. — Ты ведь… Сможешь отвезти меня домой? Я смягчился. Я вёл себя не лучше. От него в тот момент пахло ментолом. Чёрт побери, одиночество довело меня до этого? У меня встаёт на мужчин? Мне стоит обратиться к врачу? Я всё ещё не понимал, как осознать и принять то, что только что произошло. Ладони вспомнили очертания его бёдер, приятную ткань на шортах и пиджаке. Я незамедлительно спрятал руки в карманы. — Давай просто… Сделаем вид, что ничего не было, ладно? Просто забыли. И не вспоминаем. Я отвезу тебя домой завтра.