Колокольчики пахнут парафином

Накахара чувствует, как глаза затапливает слезами. Ощущение такое, будто все электрические лампы в столовой магическим образом заменяются на свечи ужасного качества, и парафиновый запах, тяжёлый и густой, объёмистыми клубами начинает подниматься к потолку. Пока девушка с выпускного курса театральными горестными интонациями риторически вопрошает что-то вроде «Почему же меня прогнали», Накахара без особого старания делает вид, что ест. Её тошнит от колючего комка в горле, глаза жжёт невыплаканной солью. Её пригласили подправить неутешительный балл, пригласили с той самой улыбкой, от которой сердце начинает лихорадочно-мелко дрожать и рваться в разные стороны. Если тщательно покопаться в памяти, похожая была обращена к той самой девушке, которая теперь горюет через два места. Вчерашний день Чоу металась в горячем тумане. Может, она даже не посмеётся? Пожалеет? Загадочно улыбнётся, пожмёт плечами и скажет продолжать решение примера? Изящно встанет из-за стола, подойдёт и поцелует? Накахара на этой мысли разорвалась на две части: взбешённую дурацкими предположениями и окрылённую надеждой. Первая хлопнула на стол учебник алгебры, сразу найдя нужный параграф. Вторая отказалась учить синусоиды и заставила не спать полночи. А теперь оказывается, что Дазай-сама – просто… Просто. Просто захотела новую девочку. Просто подумала, что будет неплохо попробовать что-нибудь ещё. Накахара встаёт из-за стола и на деревянных ногах отправляется в общежитие, в свою перевёрнутую вверх ногами комнату, вместилище всего мирового беспорядка из тетрадей, учебников, пустых одноразовых пакетиков растворимого кофе и разнообразных препаратов «от нервов», запасы которых катастрофически истощились за последний месяц. Предпоследнюю она, отчётливо ощущая, как безнадёжно давит грусть, отправляет в рот, сидя на кровати в обнимку с подушкой. Последняя исчезает назавтра, пока Чоу с серым лицом поднимается в кабинет алгебры, пытаясь сформировать подобие лёгкой приветливой улыбки. У дверей её встречает Дазай-сама, окидывает тревожным взглядом перекошенные губы и покрасневшие глаза и молча пропускает, указывая на первую парту. Направляется к своему столу – Чоу старательно устремляет взгляд на учебники, кладёт под партой ногу на ногу и плотно сжимает бёдра, отлично зная, что произойдёт через две-три минуты. Для исправления оценок Дазай-сама даёт дополнительные работы на уроках, а не приглашает индивидуально в закрываемый на ключ класс в шесть вечера. Через несколько до странности медленных мгновений Накахара, мельком замечая, как расползается по всему телу жар, нерешительно кивает на очень аккуратное, почти вежливое прикосновение пальцев к форменной юбке. К этому она оказывается почему-то совсем не готова. Её усадили на учительское кресло, и чёрная искусственная кожа ощущается прохладным металлом королевского трона, и нет ни подтвердившихся слухов, ни восхищённых перешёптываний в общей спальне, и в блестящих тёмных глазах Дазай-сама столько желания и страсти только к ней одной, что никак не получается дышать без истерических хрипов. Женщина упорно оттягивает начало: целует шею, осторожно прикусывая кожу, обводит языком соски, возвращается наверх, к губам Накахары, счастливейшей девушки в мире, которая, всхлипнув, просит продолжения. У Дазай-сама холодные руки, и сначала это чувствуется странно и слегка чуждо, зато потом Чоу, немного сползая вперёд, ближе, прикрывает глаза и стонет на каждом выдохе, тонет в наслаждении. Низ живота постепенно, томительно медленно скручивает в тугой горячий узел с каждым влажным поцелуем, касанием языка и губ, проникновением пальцев. Обивка учительского кресла, к которой прижаты спина и шея, почти холодная от бесконечных сквозняков, волосы треплют крошечные порывы мартовского ветра, пробивающиеся через щель в окне, но Накахаре жарко: кожа горит, в голове раскалённая алая пустота. Движения женщины внизу отточенные, решительные, словно Дазай-сама наизусть, как свойства, теоремы и формулы, знает все способы доставить удовольствие. В воздухе появляется дух дешёвого парафина, и сразу за волной едва ощутимого запаха всю пустоту заполняет одна-единственная, но резкая и пугающая мысль, выбравшаяся из-под возбуждения. Глаза ожидаемо наполняются слезами. Конечно, она знает наизусть. А ты подумай, рыжая дурочка, сколько ещё у неё было. Сколько выпускниц, твоих предшественниц, несмело садились, съёжившись, на это же кресло, чтобы потом сжать коленями опущенную темноволосую голову и тихо скулить в потолок. Сколько твоих соседок по общежитию вцеплялись длинными пальцами в подлокотники и в полузабытье, бессильно прикрыв глаза, шептали: «Дазай-сама». Сколько девушек с той же параллели, что и ты, закусывали губу, чувствуя, как словно с умопомрачительной скоростью плавятся и стекают куда-то на пол, и молились, чтобы в классе не было скрытых камер. Сколько твоих одноклассниц царапали ненакрашенными ногтями чёрную искусственную кожу обивки, едва способные дышать, видеть и слышать. Чоу хочется прямо сейчас резко вскочить, бросить что-нибудь, чтобы громко и резко разлетелось осколками, закричать, что так нельзя, просто нельзя. Но она в момент отказывается, представив несуразное зрелище: полностью одетая, спокойная, собранная Дазай-сама и обнажённая, почти неспособная связно говорить и нормально стоять после происшедшего школьница в красных пятнах и укусах, с растрёпанными волосами и полными слёз глазами со слипшимися ресницами. Накахара просто сжимает губы и дрожит от еле сдерживаемого плача, надеясь, что снизу ничего не слышно и не заметно. Проклинает себя за то, что от каждого умопомрачительно приятного действия женщины у неё всё ещё сносит крышу, и прямо сейчас она кончит и не сможет сдержать стона. Получается почти крик, сразу переходящий в громкие рыдания. Когда она осторожно приоткрывает глаза, которые явно ужасно опухли, то натыкается взглядом на слипшиеся во влажные сосульки тёмные пряди и отглаженный чёрный воротник блузки Дазай-сама. Чоу точно до сих пор не одета и, судя по ощущениям, сидит на шерстяной и потому немного колючей ткани юбки, которой покрыты колени женщины. И уже испачкала, наверное, эту юбку. Глаза закрываются сами собой. Слышно только две вещи: как усиливающийся ветер со свистом рвётся в помещение, стуча по стёклам, и как Дазай-сама тихо и мягко напевает простенький успокаивающий мотив, прерываясь иногда на пару совершенно понятных, но не вяжущихся с её образом слов нежным шёпотом. Падая на кровать в половину одиннадцатого, Чоу моментально с ней срастается, отпуская накопившуюся в теле тяжесть и приятные лёгкие спазмы. Засыпает без всяких размышлений - впервые за последние полгода. В такой поздний час метро полупустое, а в вагоне, куда по наитию заходит высокая женщина в туфлях со звонкими набойками, всё и вовсе будто вымерло, только отрывисто мигает лампа. Женщина, поправляя волосы, автоматически высчитывает временные интервалы между белыми электрическими вспышками. Под пальцами, которые всё ещё покалывает и печёт изнутри, - не до конца высохшие слёзы Накахара. В закрытом женском колледже, по слухам, единодушному мнению каждой поступившей и наблюдениям немногих посвящённых преподавателей, существует два типа учениц. Первые, абсолютно гетеросексуальные индивиды, Дазай-сама не интересуют. Вторым, каждой из них, она как минимум нравится. Зайдя в кабинет к новому классу, она сглотнула и отправила краткое сообщение всем небесным существам. Молитвы содержали следующую отчаянную просьбу: пусть едва ставшая совершеннолетней рыженькая с первой парты принадлежит ко второму типу. Не к тому, представительницы которого заходят к Дазай-сама только ради пресловутого кресла, сплетен и славы в узких кругах и которых она меняет как перчатки. Молитвы содержали также оговорку: пусть эта рыженькая будет той, кого я ищу, почитай, всю жизнь. Так и получилось, но Накахара всё никак не поймёт, что отличается от всех выпускниц, одноклассниц и соседок по общежитию, потому что тридцатилетняя Дазай-сама сдавленно, по-детски, плачет в пустом вагоне метро, вспоминая её слёзы, страдания и недоверие. На исправление ситуации у неё есть лишь месяц до ухода рыженькой с первой парты из колледжа. За этот срок она когда-то написала диссертацию, которая теперь кажется сравнимой по трудоёмкости с примером для первоклашки. Чоу хочется прервать воцарившуюся на выпускном тишину, заполняющую волнующим холодом летний воздух, и спросить в микрофон, кто принёс сюда столько свечей, но ответ она видит перед собой. Дазай-сама в элегантном чёрном платье, наверное, прячет этот центнер парафина где-то за спиной, потому что у неё в руках букет колокольчиков цвета глаз ученицы. Та вспоминает подробности курса этики и, улыбаясь сквозь слёзы, принимает бесконечную любовь и благодарность, перевязанные белой лентой.