Крылья

Белая ткань рубашки скользит по его плечам, и взглядом Тилль цепляется за широкие, перекрученные жгутом шрамы, двумя продольными полосами идущие через лопатки. От этой картины в груди разливается огненная река: болит, тянет, и Тилль чувствует, как внутри него как будто что-то стремительно падает, обрывая все цепи и веревки. Шрамы едва зажившие, еще розовые, складки кожи переплетаются, будто ленты в волосах, портят бархатное ровное полотно чужой кожи, тянутся жадными усиками до самых ребер. Эта картина неправильная, ужасающая, от нее перехватывает дыхание, от нее в горле зарождается удушающий жар гнева. Тилль вздыхает, смыкает утомленно веки, подавляя ярость. На его спину смотреть больно так, что Тилль ощущает себя обычным смертным, подверженным обычным человеческим грехам. Не должно быть таких шрамов на этой ровной, гладкой спине. Только не на этой. На стене солнце обрисовывает чужой профиль. Теперь уже чужой. Столько времени, его бесконечное количество, впадающее в вечность, они провели плечом к плечу. Сражались, спасали, наказывали… Теперь Кристоф, смотря на обои неброского цвета, осторожно, так, будто ему до сих пор больно, стягивает с себя обычную человеческую рубашку вместо ангельских одеяний. Хочется подойти, хочется прикоснуться, проследить пальцами от самого начала и до конца безобразные рубцы. Унять боль, забрать обиды. Тилль лишь сильнее впивается пальцами в края столешницы, на которую он уселся. — Ты ведь знаешь, что тебе не стоит находиться рядом со мной. И уж тем более показываться на глаза. Кристоф оглядывается вполоборота, и глаза у него — все та же синева, что Тилль запомнил. Даже удивительно. И одновременно совершенно не удивительно. У кого, как не у него, должно было остаться это небо в глазах, созданное Всевышним на рассвете времен? — Я хочу. Тилль упрямо дергает головой, сжимает пальцы еще: желание прижать ладони к гладкой коже плеч никак не утихнет. — Не волнуйся. Кристоф улыбается чуть грустно, но кивает. Закатное солнце освещает его фигуру, дробится в темных кудрях, и Тилль не может отвести от него глаз. Тилль все еще ограничен правилами, законами, истинами. Но здесь и сейчас истина лишь одна: не должно быть этих отвратительных шрамов. Должны быть лишь ладони на гладкой спине и пальцы, путающиеся в белых перьях. — Скажи… Тилль медлит, ведь хочется сказать, спросить совершенно другое. — Это того стоило? Не жалко?.. Кристоф снова улыбается — на этот раз задумчиво. Опускает взгляд, рассматривая комнату. Она кажется будто пустой, но тут и там Тилль замечает небольшие следы человеческого присутствия: фотография в рамке, две кружки на столике в гостиной, подушка на кровати, у которой больше смят край, чем середина. Будто лежавший на ней тесно прижимался к кому-то, кто спал на соседней… Глаза Кристофа тоже вылавливают эти детали — и улыбаются, теплеют. Следом расцветает улыбка и на его губах. Почти мечтательная. — Крыльев? Нет. Ни минуты. Ни вечной жизни не жаль, ни сил. Не жалею и о том, что проживу так мало… Теперь у меня есть куда большее. Тилль сосредотачивается, рассматривая фотографию, вглядываясь в темные глаза человека, стоящего рядом с Кристофом, в его довольную улыбку, мягкие щеки. Это он украл ангельские крылья, это его любовь погубила вечность Тилля, где все было просто и понятно, из-за него на бархатной спине уродливые шрамы, боль в которых никогда не утихнет. Это из-за него… Кристоф так окрыляюще, беспечно счастлив. Тилль устало закрывает глаза и расправляет свои крылья, исчезая из жизни Кристофа уже навсегда.