Tying the Knot

             Накахара Чуя не считает себя ревнивым человеком. Он не думает, что у него есть на это причины, учитывая все обстоятельства.       Он молод, уже преуспел в своей карьере и с каждым днëм становится лучше. Он упорно трудился, чтобы добиться того, чего он достиг, и его усилия окупаются. Перспектива будущего волнует его так же, как идея о том, что будет дальше.       Он также проходит лучшую стадию своей жизни, и заинтересованные глаза, которые везде следуют за ним (хотя и немного раздражают), льстят ему и удовлетворяют его постоянно растущее эго.       Но больше, чем это, больше, чем то, что Чуя сделал из себя…       Он также связан с одним из самых богатых и влиятельных мужчин в городе: альфой, готовым упасть на колени, как только Чуя пошевелит пальцем. Это само по себе творит чудеса с его уверенностью.              Дазаю нравится дразнить его за это, но это не высокомерие, если это правда.       Как бы то ни было, Чуя имеет тенденцию быть… немного обидчивым в дни, предшествующие его течке. Он не чувствителен, он просто капризен, и у него мало терпения.       Да, разница есть.       Вот почему сегодня, менее чем через неделю после его течки и вынужденного похода за покупками нижнего белья, вид продавца-консультанта (омега, Чуя чувствует ее запах, сладкий и ароматный), нависающего над его Дазаем, заставляет его чувствовать себя…       Хорошо.       Он рад, что сегодня использовал непристойное количество подавителей запахов, иначе он, вероятно, наполнил бы весь магазин запахом территориальной агрессии. Это вызвало бы сцену. Не то чтобы у него были проблемы с контролем, но Дазай никогда бы не позволил ему смириться с этим.              Не похоже, что он может винить девушку, потому что он уже был на её месте раньше, когда быть красивым и дружелюбным означало больше продаж, что, в свою очередь, означало больше комиссионных. Возможность пофлиртовать с привлекательным, богатым альфой, а не с обычной дешевкой — это просто привилегия.       Но это не значит, что вид ее рук, скользящих по рукам Дазая, ее кокетливая улыбка не вызывают у Чуи желания обнажить зубы.       Мой.       Дазай тоже, ублюдок, либо ничего не замечает (что маловероятно), либо разыгрывает сцену, играя своим самым очаровательным голосом.              — У тебя есть это маленького размера, дорогая?       — Этот дизайн был бы изыскан в красном цвете, тебе не кажется? Ох? Не могла бы ты проверить, нет ли чего-нибудь ещё в подсобке для меня? Чудесно, спасибо.       — Ты просто замечательная. Что бы я делал без тебя?       Дазай знает, ему просто нравится злить Чую. Ему всегда нравилось видеть, как он становится собственником, и еще больше он любит, когда ему приходится играть роль собственника.       Бедная девочка тоже купилась на это: она смущенно хихикает, с румянцем на щеках и сияющими глазами. Все это время Чуя молча кипит (и грациозно, мог бы он добавить), окруженный постоянно растущей кучей нижнего белья.              Дазай сам не прикасается к девочке, вероятно, потому что знает, что Чуя может откусить ему руку, но он и не совсем отвергает ее.       Чуя сжимает свою кофейную чашку так крепко, что она трескается. Он не в настроении для игр, но если Дазай хочет играть, он будет играть до победы.       Он перебирает кучу одежды, которую Дазай выбрал для него, выбирая самые лестные ткани. Дазай, кажется, в мягком, веселом настроении, но Чуя не то чтобы жалуется.       После того, как он выбрал своих фаворитов, он собирает их и приносит паре.       — Отнесите это в примерочную, пожалуйста, — говорит он, не заботясь о том, что прерывает увлекательную беседу о достоинствах поясов с подвязками.              Ему доставляет огромное удовольствие видеть, как внимание Дазая легко переключается на него, сосредотачиваясь на одежде, которую он держит в руках.       Девушка выглядит слегка разочарованной, но берёт белье и спешно уходит в направлении примерочных.       Чуя мелочный, поэтому он только чувствует себя немного неловко из-за того, что получает столько удовольствия от того, что разрушает ее надежды и разговор со своей парой.       Дазай подходит ближе, одна рука скользит по его пояснице, поглаживая позвоночник одним длинным, наводящим на размышления движением.       — Примеришь их здесь? — он бормочет, и, черт возьми, если этот низкий, рокочущий, довольный тон не заставляет Чую вздрогнуть.       Он скромно смотрит на Дазая сквозь ресницы.       — Видишь проблему в этом? — спрашивает он, хотя уже знает ответ.              Единственная причина, по которой Чуя редко примеряет нижнее белье в магазине, заключается в том, что Дазаю нравится смотреть, как он наряжается, и его сдержанность длится всего несколько минут, прежде чем он борется с желанием изнасиловать Чую. И хотя у Дазая нет ни капли стыда, и он с радостью прижал бы его к стене примерочной и выразил бы ему свою признательность языком, зубами и узлом…       У Чуи обычно есть чувство приличия. Как правило.       Сейчас? Все ставки сделаны.       Дазай наклоняется еще ближе, достаточно близко, чтобы жар его тела обволакивал Чую восхитительными волнами.       — Конечно, нет, милый, — мурлычет он прямо ему в ухо, зубы едва касаются края мочки.       Это тот момент, когда Чуя обычно влюбляется в него, требуя поцелуя, требуя его рук, рта, всего, что Дазай даст ему, а затем просит большего.       Но он все еще может чувствовать ее запах, намек на сладкую мягкость, оставшуюся на рукаве Дазая, где была ее рука, и это проясняет его мысли, позволяя легко выйти из объятий Дазая с поднятым к верху носом.       Чуя играет, чтобы победить, и если Дазай не будет готов упасть на колени и умолять Чую к концу этого? Он сочтет это поражением.       Поскольку магазин элитный, дорогой и роскошный, примерочные просторны и забиты зеркалами в пол. Снаружи есть длинный ряд диванов, на которых люди могут сидеть и ждать.              Дазай устраивается на одном из них без жалоб, широко расставив ноги, с вызывающей ухмылкой на лице, как будто он точно знает, что делает Чуя, и пожинает плоды этого.       «Просто подожди», — думает про себя Чуя и входит в комнату.       Освещение приятное, темно-розовое, отбрасывающее тени на все изгибы и впадины его тела. Это делает его волосы темнее, а глаза черными и почти бесконечными. Пустота, в которой можно затеряться.       Нижнее белье уже висит на крючке, распределенное в зависимости от того, с каким количеством материала нужно работать.       Чуя не торопится примерять несколько самых скромных вещей, любуясь тем, как кружево и атлас повторяют изгиб его бедер. Дазай, как обычно, выбрал несколько более мягких и красивых вещей, потому что ему нравится смотреть, как Чуя наряжается, и он знает, что его кожа может быть чувствительной до и во время течки.              Хотя ношение рубашек Дазая и ничего больше в течение всей недели привлекает, в некотором смысле это не имеет такого же эффекта, как томление в шелковом нижнем белье.       Чуя оставил лучшую часть напоследок: сложный наряд с ремешками, который облегает его талию, подчеркивая его бедра и их мягкую форму, пересекает его грудь и поднимается по плечам.       Обычно Чуя отверг бы эту вещь еще до того, как примерил ее, потому что…       Это достаточно сложно, и подразумевается, что его должны надевать два человека.       Сегодня, однако, это часть игры.       Так что он втискивается в него, как может, поправляя его на бедрах и оставляя лямки висеть не застегнутыми на спине.              Затем он окликает:       — Осаму! — и он бы посмеялся над тем, как запах внимания Дазая после этого возрос в воздухе, если бы это не заставляло его грудь тоже стать теплой и липкой от любви, — ты придешь мне помочь?       Он почти сразу слышит шелест ткани, Дазай встает и подходит к занавеске.       Это мило, как его пальцы обхватывают занавеску и открывают ее ровно настолько, чтобы он мог проскользнуть внутрь, и сразу же закрывают ее, скрывая его от посторонних глаз.       Чуя наблюдает за ним в зеркале, широкоплечим и темным на фоне освещения. Комната огромна, но Дазай, кажется, заполняет ее всю, аромат исходит от него небрежными волнами доминирования.       Его взгляд прикован к Чуе, пригвождает его к месту с напором охотящегося хищника.              Чуя улыбается, медленно и невинно, поднимая руки к затылку. Он собирает волосы в высокий хвост и стягивает их с шеи, трепеща от того, как глаза Дазая следят за движением.       В его голове мелькают все те моменты, когда Дазай наматывал волосы на кулак, удерживая голову опущенной, чтобы прижать его к месту, когда он держал его открытым или направлял его голову вдоль своего члена…       Сердцебиение Чуи учащается, возбуждение начинает пульсировать в его венах.       По ухмылке, которая появляется на лице Дазая, становится ясно, что он чувствует это. Но ничего не говорит, молча подходит к нему и берет в руки ремни.              Его руки нежны, когда он застегивает нижнее белье, проводя ногтями под бретельками, чтобы убедиться, что они лежат ровно и удобно на его коже.              Чуя наблюдает в зеркало, борясь с волной подпитываемого любовью желания.       Их разница в размерах никогда не бывает незначительной, но в дни, предшествующие течке, Чуя теряет вес в результате ускорения его метаболизма без увеличения аппетита. Это делает его еще меньше, чем обычно, тоньше. Невооруженным глазом он может показаться более хрупким.       К его радости, Дазай также подвергается воздействию приближающегося жара, за исключением того, что его тело набухает. Даже его плечи, кажется, расширяются, в то время как его мышцы напрягаются под рубашкой с каждым движением.              Дазай поглощал его в те дни, как и сейчас, его руки достаточно велики, чтобы полностью обхватить его талию, а плечи защищают его от остального мира.       Дазай часто бывает неуклюжим, не подозревая о своей силе. Чуя не возражает против случайных синяков, и ему часто нравится, когда с ним грубо обращаются, потому что он может быть маленьким, но его определенно нельзя сломать…              Но иногда Дазай обращается с ним так нежно, как будто его нужно беречь, и от этого у Чуи подкашиваются коленки.       — Вот так, дорогой, — бормочет Дазай, поправляя последнюю лямку на плече. Нижнее белье сидит хорошо, каждая бретелька подогнана так, чтобы идеально прилегать к его коже.       Наконец он поднимает взгляд, его глаза темные и бездонные, затягивающие Чую. Его рука скользит вверх по его плечу, проводя большим пальцем по стыковому укусу метки на изгибе между шеей и плечом Чуи.       Чуя дрожит, чувствительный, и это заставляет Дазая самодовольно ухмыляться. Его зубы, острые и идеальные для укусов, сверкают на свету. Чуя хочет, чтобы они впились ему в кожу.              — Ты выглядишь… — Дазай замолкает, его рука продолжает свое путешествие, чтобы найти основание шеи, свободно обхватывая чужое горло. — Восхитительно.       Чуя откидывает голову назад, открывая свое горло более полно, чтобы увидеть, как раздуваются ноздри Дазая, а его глаза наполовину прикрыты.       О, но это заставляет его чувствовать себя пойманным, выслеженным и окруженным, ожидающим, чтобы его взяли в зубы и съели.       Судя по тому, как Дазай смотрит на него, и как из-за освещения его глаза кажутся скорее красными, чем карими…       Съесть его, возможно, может быть не таким уж ошибочным выводом.       Другая рука Дазая находит его бедро, его большой палец скользит под одну из лямок и проводит там медленные соблазнительные круги.       Дазай наклоняется, отказываясь разорвать зрительный контакт, когда его губы находят изгиб его плеча, нежно касаясь его кожи.       Как и все остальное в нем, его рот обжигает.       Когда он открывает рот, его зубы мягко царапают кожу, цепляясь за шрам брачной метки. Его голос, когда он говорит, — это глубокий рокот, который Чуя чувствует костями.       — Тебе это нравится?       Имеет ли он в виду нижнее белье или то, как он проводит языком по углублениям от укусов, прослеживая прежнюю форму своих зубов, это не имеет значения. Ответ все тот же.       Чуя еще больше наклоняет голову, давая больше места для работы.       — Да, — вздыхает он.              Он не осознавал этого, но думает, что раньше ему было холодно, а теперь Дазай сжигает этот холод, заставляя свое тело нагреваться каждым движением рук, каждым покусыванием зубов, когда он двигается вверх по шее, оставляя за собой цепочку меток.       Он так близок к тому, чтобы сдаться, сказать «к черту» магазину, сотрудникам и позволить Дазаю завязать его прямо здесь, в примерочной, без капли стыда или угрызений совести...              Но затем Дазай рычит:       — Я определенно куплю тебе это, — посасывая метку под ухом Чуи, рука на его бедре ползет вниз, растущая выпуклость в штанах давит на поясницу.       Затем Чуя вспоминает о своей цели.       Он вырывается из хватки Дазая, поворачиваясь лицом к нему.       Рука Дазая естественным образом ложится на место между его задницей и бедром, впиваясь пальцами внутрь, как будто он пытается подтолкнуть его вверх. Другая рука находит середину его спины, удерживая его на месте, пока он нависает над ним.       Чуя вздрагивает и не может сопротивляться естественному желанию наклониться к Дазаю, откидываясь назад и встречая его губы на полпути.       Поцелуй медленный, уговаривающий, рассчитанный по тому, как Дазай проводит языком по нижней губе, отступая, когда Чуя инстинктивно открывает рот. Вместо этого он отстраняется, чтобы прикусить губу, посасывая до тех пор, пока пульсация крови не совпадет с шумом возбуждения, начинающим собираться в его животе.       Дазай рычит на него, довольный, его рука тянет его за бедро, побуждая поднять и обернуть его вокруг своих бёдер, открывая его для дальнейшего исследования.       Вместо этого Чуя кладет руку ему на грудь и отталкивает его на шаг назад.       Дазай рычит — инстинктивная реакция мужчины, которому отказывают, когда он думает, что преуспел в ухаживаниях, даже когда он уступает давлению.       Чуе все равно, он отталкивает его еще на шаг. Он может рычать, стоять в позе и скалить зубы сколько угодно, но они оба знают, кто на самом деле здесь главный.       Дазай может быть крупнее, но Чуя мелочный и злобный, и он без колебаний ставит Дазая на колени.       Он толкает его обратно к занавеске, выталкивая из комнаты, хватается за шторы, улыбаясь, и говорит:       — Нет, ты покупаешь их все.              Затем он снова задергивает шторы, запирая Дазая и внутренне хихикая над жалобным скулежем, которое издает Дазай.       «Возьми это», — самодовольно думает он. Он любит побеждать, даже если это игры, в которые он изначально не хотел играть.       Но он просчитался.       Потому что он, может, и разозлил Дазая так, что это стало более очевидно внешне, но у Чуи тоже появилась реакция: контакт разжег в нем тихий огонь вожделения, что-то, что сделало его кожу сверхчувствительной, а сердце пульсирует в предвкушении.       Он хочет, и он знает, что Дазай хочет его и дал бы ему это. Ему трудно одеться вместо того, чтобы позвать Дазая внутрь, чтобы закончить то, что он начал.       Ему требуется секунда, чтобы прийти в себя, расчесывая волосы и обмахивая руками горячие щеки, пока он снова не почувствует себя нормально.       Когда он выходит, девушка возвращается.       Теперь Чуя — развитый человек. Цивилизованный. Он вежлив, хорошо сдержан на публике, и, кроме нескольких проблем с гневом и выпивкой, в которых он никогда не признается, он вполне разумный человек.       Но, видя девушку, небрежно наклоняющуюся в пространство Дазая, который скрестил руки на груди и явно не ищет большего взаимодействия, в то время как слабый запах возбуждения все еще витает в воздухе, быстро угасает, но все еще присутствует…       В сочетании с болью в животе, жгучим кипением неудовлетворенной похоти…       Это вызывает в нем желание укусить. Вонзить зубы и разорвать.       Он приближается, победа пронзает его, когда глаза Дазая почти мгновенно переключаются на него, полностью игнорируя девушку.              Однако он не упускает из виду легкую надутость ее губ.       Втиснувшись между ними, он прислоняется спиной к груди Дазая, не так уж и тонко заявляя о своих правах.       Большие руки ложатся ему на плечи, большие пальцы впиваются в напряженные мышцы шеи, и Чуя знает, что Дазай пытается удержать его, но у него это не получается.       Когда он улыбается, это некрасиво. Это угроза, полная острых зубов.       — Мы возьмем все, спасибо.       Девушка смотрит на Дазая в поисках подтверждения, что только разжигает пламя.       Она выше; и это вызывает у него приступ ревности, отдающийся в груди, даже если он понимает, что не обязательно быть высоким, чтобы смотреть на нее сверху вниз, скаля зубы, пока она, наконец, не поймет намек и не прервет зрительный контакт, шаркая прочь.       Чуя чувствует раскат смеха в груди Дазая позади себя, подавленный только потому, что девушка все еще находится в пределах слышимости. Или, может быть, потому, что Чуя обратил бы свое раздражение на него.       Дазай ведет его к кассовым аппаратам, крепко держа за плечи.       — Знаешь, это мило, когда ты становишься собственником, но постарайся не кусаться слишком сильно, хорошо? Мне нравится этот магазин.       Чуя даже не утруждает себя ответом, скрещивая руки на груди с ворчанием.       Девушка — у которой, вероятно, есть имя, но Чуя достаточно мелочен, чтобы не беспокоиться о нём в этот момент — возвращается через несколько мгновений со всем нижним бельем, перекинутым через руку.       Она начинает пробивать его, и наблюдение за ростом цен всегда доставляет Чуе необоснованное удовлетворение, ртутное счастье от того, что он что-то купил.       Ну, если Дазай купит что-то, это имеет смысл. Тратить собственные деньги не так весело, как тратить деньги Дазая.              — Вы хотите, чтобы это доставили к вам домой, или вы хотите, чтобы они были упакованы в пакеты? — наконец, девушка перешла на вежливый профессионализм, ее голос был дружелюбным, но пустым.       И все же ему доставляет огромное удовольствие широко улыбаться ей.       — В пакетах, пожалуйста. Мы воспользуемся ими в ближайшее время.       Что касается намеков, то это менее чем тонко, но они работают.       Дазай прижимается к нему сзади, передавая свою черную карточку, сплошные линии тепла и мускулов, которые заставляют Чую проголодаться.       Остальная часть сделки проходит быстро, и Дазай забирает сумку, как только ее передают, выводя их обоих из магазина без дальнейших инцидентов.       Никогда еще Чуя не был так благодарен за то, что Дазай настаивает на том, чтобы его повсюду возили с шофером, как будто он чертова знаменитость, потому что это позволяет ему забираться на заднее сиденье с Дазаем без сопровождения.              Как только машина отъезжает, Чуя толкает Дазая обратно на сиденье и забирается к нему на колени.       Большие руки касаются его бедер, и Дазай выглядит слишком самодовольным на вкус Чуи, но сейчас ему все равно. Все, о чем он может думать, — это затяжной запах чужой сладости, заставляющий ревность собственника жарко свернуться в его животе, подпитываемый формой Дазая под ним, горячей и твердой, и его…       Его пальцы путаются в волосах Дазая, грубо притягивая его вниз, чтобы Чуя мог прижать их губы друг к другу.       Поцелуй мгновенно становится грубым, глубоким, полным зубов и языка. Обычно Чуе нравится нарастание, нравится, когда его целуют до медленного возбуждения, пока единственное, о чем он может думать, — это следующее движение языка Дазая, медленное посасывание его нижней губы, жар его дыхания, его густой и тяжелый запах в носу и на языке.       Теперь, однако, у Чуи нет терпения, он хочет этого, хочет Дазая, и хочет его сейчас, к черту нарастание, если он уже здесь.       Когда руки Чуи находят концы рубашки Дазая, вытягивая ее из брюк, чтобы он мог просунуть руки под нее и затрепетать от ощущения подтянутого живота, изгибающегося под его ладонями, Дазай прерывает поцелуй.       — Здесь? — спрашивает он, затаив дыхание, с плохо скрываемым волнением в голосе.       И это всегда приводит Чую в бешенство, потому что Дазай еще больший собственник, чем он сам, — до такой степени, что служанкам в их доме не разрешают убирать комнаты, которые Чуя назвал своими, потому что, когда Дазай чувствует запах кого-то еще с Чуей, он немного сходит с ума, требуя, нюхая и повязывая Чую на каждой поверхности, пока комната снова не пахнет ими, и после становится еще грязнее, чем когда они начинали, — но он также любит хвастаться Чуей. Любит хвастаться, какой он красивый и дорогой, как хорошо он выглядит во всех вещах, которые Дазай может ему купить, любит показывать, как хорошо он выглядит, когда его трахают и требуют.              Он не позволил бы незнакомцу даже прикоснуться к нему; Чуя клянется, что Дазай связал бы его узлом в прямом эфире, просто чтобы доказать свою точку зрения.       Обычно Чуя более сдержан, и он может скрыть, как сильно его волнует эта перспектива…       Но опять же, сегодня все ставки сделаны.       — Вот, — соглашается он, возясь с ремнем Дазая, чтобы добраться до эрекции, твердеющей под ним с каждым вдохом.       Дазай снова целует его, яростно и горячо, добиваясь его реакции, когда его руки скользят под свободный пояс брюк, массируя его задницу.       Чуя чувствителен, на взводе, и это движение вырывает из него тихий, жаждущий стон, бедра качаются вперед, чтобы потереться о толстую линию члена Дазая и вернуться в его руки.       Пьянящий запах возбуждения быстро заполняет маленькое пространство, и Чуя чувствует себя пьяным от этого, вдыхая их объединенные ароматы короткими, отчаянными вдохами, пока Дазай делает все возможное, чтобы поцеловать его, затаив дыхание.       На Дазая это тоже влияет, он тяжело дышит через нос, а его пальцы тянут штаны Чуи вниз, отчаянно желая ощутить кожу под ними.       Требуется некоторая перестановка, немного неловкая в ограниченном пространстве, чтобы Чуя оказался полуобнаженным и распростертым на коленях Дазая, чтобы вся его пышущая жаром кожа могла касаться его.       Чуя сходит с ума, сталкиваясь с Дазаем в неровном ритме, отчаянно желая большего, сильнее, быстрее, даже несмотря на то, что он прекрасно осознает, что окна машины не тонированы настолько темно, и люди поблизости могут заглянуть и увидеть, как он корчится на коленях Дазая.       Зубы вонзаются в его губу, в то время как Дазай тянется вниз, поглаживая пальцами его дырочку, и, боже, Чуя чувствует, насколько он уже влажный, и Дазай почти ничего ещё не сделал с ним, но от этого становится только лучше, чувствительнее, когда Дазай поглаживает его снова и снова, дразня.       Молния на штанах Дазая наконец-то расстегивается под нетвердыми руками Чуи, и он никогда еще не был так благодарен Дазаю за то, что он не часто носит нижнее белье, потому что это означает, что он может положить руку на член, о котором думал в течение целого часа.       Толстый, горячий, твердый и становящийся все тверже, идеальной формы, чтобы заполнить Чую до предела и поразить все его лучшие места, пока он не потеряет рассудок от удовольствия.       Кроме того, что у него хороший член, Дазай ещё и знает, как им пользоваться.       В него без предупреждения входит палец, вызывая у него потрясённый стон. Дазай едва дает ему время, чтобы приспособиться, когда его другая рука массирует его задницу и держит его открытым, когда он начинает быстрый, жёсткий ритм, увлекая его в море удовольствия.       Дазай обычно более осторожен с подготовкой, потому что он большой, а Чуя маленький, но сегодня он отбрасывает всю осторожность, вставляя второй палец почти до того, как он будет готов, открывая его как можно быстрее. Каждое движение ножницами и каждое движение его пальцев наполнено намерением, безжалостно усиливая предвкушение.              Чуя чувствует, как он пульсирует в его хватке, дергается с каждым вырывающимся из него заикающимся стоном, его тело настраивается на каждую реакцию Чуи.       Третий палец давит внутрь, его мышцы растягиваются, чтобы приспособиться. Это слишком быстро, слишком рано, слишком безрассудно, но Чуя слишком далеко зашел, чтобы беспокоиться. Он прикусывает губу Дазая, сжимая его член почти до боли.       — Этого достаточно, — бормочет он.       Дазай делает паузу, и Чуя может сказать, что собирается поспорить с ним, заставить его ждать дольше, но он этого не хочет, он готов к этому, он хочет этого и хочет прямо сейчас.       Он тянется назад, выгибая спину и отталкивая руку Дазая, чтобы он мог выровнять свой член и начать опускаться на него.       Давление заставляет его тяжело дышать, тихо скуля, когда он скользит вниз на дюйм. Вероятно, ему следовало использовать еще один палец для подготовки, но, боже, ощущение того, как Дазай растягивает его, как густой тяжелый жар проникает в него и заставляет его мышцы растягиваться, прямо на грани боли…       Это удовлетворяет все низменные желания внутри него, и это только делает его более влажным, более нуждающимся.       Дазай ловит его за челюсть, вытягивая шею вверх, чтобы поцеловать его, яростно, безжалостно, глубоко, как будто он пытается заменить дыхание в легких своим собственным воздухом.       Чуя растворяется в нем, слегка покачивая бедрами вверх и вниз, каждый раз опускаясь чуть ниже. Ему приходится время от времени останавливаться, вцепляясь в плечи Дазая, когда растяжение становится слишком сильным, его ноющее тело изо всех сил пытается приспособиться к размерам Дазая без обычной подготовки.       Машина внезапно тормозит, слишком резко, отчего Чуя качается назад, а затем падает обратно, потеряв скорость. Дазай почти полностью падает, прежде чем тело Чуи догоняет его, сильно сжимаясь от внезапного движения.       Резкое шипение у его рта, Дазай облизывает свои клыки, словно чувствует, насколько они острые, и рука, все еще лежащая на его бедре, скользит вниз, обхватывая длинными скользкими пальцами его член и медленно поглаживая Чую.       — Расслабься ради меня, милый, — бормочет Дазай ему в рот, награждая его поглаживанием голове, — Ну вот. Ты можешь это сделать.       Прилив удовольствия вызывает у него головокружение, или, может быть, Дазай так целует его, затаив дыхание, но в любом случае это заставляет его тело немного расслабиться, заставляя его таять.       Он опускается на последний дюйм, горячая жидкость стекает по внутренней поверхности его бедер. Боже, Дазай чувствуется там таким огромным, как будто он похоронен в его сердце, захватывая все его тело таким образом, что невозможно сопротивляться.              — Вот так, любимый, — мурлычет Дазай, и, черт возьми, если этот довольный тон в его голосе не вызывает гордость и удовольствие в груди Чуи.       Он экспериментально качается вперед, проверяя скольжение, и постанывает, когда Дазай продолжает его еще одним движением по своей эрекции.       Он уже почти не знает, что чувствует: удовольствие, боль, жар, влажность — все, что он знает, это то, что их так много и у него нет другого выбора, кроме как поддаться ощущениям.       Его бедра дрожат, когда он приподнимается на дюйм и опускается обратно, прежде чем его тело успевает соскучиться по ощущению наполненности. Теперь он достаточно влажный, когда член Дазая смазан, устраняя слишком сухое трение и заменяя его божественно легкой растяжкой, вызывая удовольствие вниз по его бедрам и вверх по позвоночнику.       Если бы Чуя не знал лучше, он бы подумал, что у него уже течка, потому что все, о чем он думает, — это больше, больше, больше богатого, приземляющего аромата Дазая вокруг него, внутри него, восхитительное напряжение его мышц, когда он поднимается снова вверх, вспышка огня Дазая, скользящая внутри него, горячая, тяжелая, густая, почти слишком большая для него, чтобы справиться, но в то же время недостаточно, никогда не бывает достаточно, ему нужно больше, нужно сильнее, быстрее, глубже...       Рука Чуи находит бедро Дазая, напрягаясь, когда он ускоряет темп, отчаянно подпрыгивая на коленях. Он думает, что Дазай, возможно, разговаривает с ним, — он чувствует урчание в своей груди, но не обращает внимания, слишком возбужденный запахом виски с сахаром, запахом наслаждения Дазая, экстазом, проливающимся через него с каждым толчком его члена о простату.              Он не продержится долго, и он не может сказать, борется ли он за нарастающий оргазм или против него, наклоняя бедра ещё сильнее настолько, что Дазай ударяется о его простату при каждом своём скольжении.       Но в то же время этого недостаточно, потому что, хотя рука Дазая хороша, а член лучше, Чуя привык к его узлу, его неизбежному и восхитительному растяжению. Ему кажется, что он строит все выше и выше, но ему все еще нужен последний толчок, чтобы перешагнуть через край.       — Пожалуйста, — выдыхает он, откидывая голову назад. Он нуждается в этом больше, чем когда-либо сможет просить.       Губы скользят вниз по горлу, зубы царапают его учащенный пульс. Рука на его челюсти отпускает, меняя хватку и перемещаясь на бедро, притягивая его вниз, чтобы он мог грубо и глубоко надавить на основание члена Дазая.       — Близко, детка, — выдыхает Дазай, покачивая бедрами, чтобы встретить бешеный темп Чуи. Они синхронизированы даже сейчас, что заставляет радость и гордость светиться в груди Чуи. — Собираюсь завязать тебя, наполнить тебя.              Чуя хочет, да, да, блять, да, это то, чего он хочет.       Он кружит бедрами, и темп превращается во что-то беспорядочное, смешанное с подпрыгиваниями, смешанное с волнообразными движениями бедер, и у него нет чувства ритма или шаблонов, все, что он делает, — это то, что ему нравится, то, что он знает, как Дазаю нравится толкать их через край как можно быстрее…       Там.       Он чувствует, как внутри него начинает формироваться узел, набухающий, когда Дазай стонет от удовольствия в его кожу. Чуя сжимается вокруг него, из него вырывается пронзительный стон, когда он начинает растягивать его еще дальше, подталкивая его к краю, к его пределам.       Он больше не может подпрыгивать, но ощущение узла, отбрасывающее его к краю, — это все, что ему нужно, достаточно быстрое, чтобы его дыхание остановилось в груди, а тело замерло.              Дазай снова гладит его, раз, два…       И Чуя кончает, громко крича, когда его оргазм обрушается на него огненной вспышкой удовольствия, утопая в ощущениях.       Кажется, что это длится вечность, его мышцы сжимаются с каждой волной восторга, и, когда он думает, что все заканчивается, что он сможет восстановить дыхание, Дазай наносит ему еще один удар или толкает все еще набухший узел внутри него, и это похоже на то, что он снова испытывает оргазм, весь в огне, жаре и экстазе.       К тому времени, как Дазай наконец кончает внутрь него, полностью сформировав узел, Чуя уже потерял голову, дрожа от перегрузки и обмякая в руках Дазая. Он зажмуривается, его грудь вздымается, когда он пытается восстановить дыхание, пытаясь собраться с силами…       Потому что в то время, как узел проясняет его голову, успокаивает безумную похоть и позволяет ему снова подумать…       Это приводит Дазая в состояние, которое можно описать только как безумие.       Твердые руки сжимают его бедра, затягивая его в новый скользящий толчок, толкая узел глубже внутрь него. Электрическая дуга пронзает его, ему холодно и горячо одновременно, и он не уверен, приятна ли чрезмерная чувствительность или это больно, все, что он знает, — это то, что это слишком много, слишком рано, и он инстинктивно дергается, громко плача…       Зубы сомкнулись на его плече, с силой удерживая его на месте с низким рычанием. Дазай снова толкается вверх, и, блять, он даже не пытается отстраниться. Как будто он пытается похоронить узел как можно глубже, похоронить себя как можно глубже, как будто он не успокоится, пока каждая часть Чуи не будет заполнена им.       И все, что может сделать Чуя, — это обмякнуть в его объятиях, сильно дрожа, когда узел безжалостно трется о его простату, усиливая удовольствие и сбивая его чувства с толку.              — Еще раз, — требует Дазай, разжимая челюсть, когда становится очевидно, что Чуя больше не пытается сбежать. — Кончи для меня снова.       Он нажимает вверх, и узел проталкивается глубже, заставляя глаза Чуи закатиться назад. Он чувствует себя хозяином в лучшем смысле, свисая со своего узла, и ему нечего больше делать, кроме как принять это, пока Дазай снова строит его.       — Я заставлю тебя кончать снова и снова, — выдыхает Дазай, кладя руки на почти синие бедра Чуи, — держи меня внутри себя часами.       Вопли Чуи больше похожи на стоны, потому что он знает, что Дазай может сдержать свое обещание, и уже делал это раньше. Часами доводил его от оргазма до оргазма, пока он не почувствовал себя слишком измученным, чтобы даже дышать, казалось, что узел застрял так глубоко, что стал частью его самого, и даже Дазай обмяк от напряжения.       Подсчет его оргазмов — это как соревнование для Дазая, что-то, что дает ему самодовольное удовлетворение и гордость, когда он в сознании…       Но прямо сейчас это всего лишь инстинкт, давление и жар вокруг его узла сводят его с ума от желания большего…       И Чуя не может не дать ему это.       Его тело медленно набирает ритм, поощряемое сгибанием пальцев Дазая на его бедре. В основном это просто трение, влажное и горячее, с Дазаем, обернутым вокруг него, и ободряющим рычанием ему в ухо.       При особенно грубом толчке, который почти выбивает Чую со своего места, он вонзает ногти в плечи Дазая, цепляясь за его рубашку для устойчивости.       Узел Дазая дергается внутри него, пульсируя, когда он снова кончает, и Чуя вздрагивает, задыхаясь, потому что сейчас он чувствует себя переполненным, едва способным справиться с этим.       Рука скользит по его волосам, дергая его в жестоком, опустошительном, неизбежном поцелуе.       — Еще раз, Чуя, — рычит Дазай прямо ему в рот, и он уже напрягается, мчится к краю, готовый быть сбитым…              — Сейчас же.       Это сказано с намеком на команду альфы, скорее на предложение и что-то, от чего он мог бы отказаться, если бы захотел…       Но он не хочет.       Этот оргазм больше похож на сброс давления, все его мышцы дрожат и обмякают. Тепло течет от его позвоночника наружу, окутывая его сладким, липким удовольствием, которое заставляет его вздыхать.       Он изгибается в объятиях Дазая и утыкается носом в его шею, чтобы вдохнуть его резко-сладкий запах, достаточно хороший, чтобы съесть и всего его.       Ему требуется несколько мгновений, чтобы восстановить дыхание, время, которое Дазай проводит, проводя руками по его коже, находя каждое воспаленное место и массируя его.       Он ласково стонет, разум очищен, и тело удовлетворено.       — Ты будешь моей смертью, — вздыхает он в ключицу Дазая, покусывая ее в отместку за все то, через что он заставил его пройти сегодня.       Обычно Дазай отвечал чем-то язвительным, чем-то, что могло заставить Чую обнажить зубы или даже укусить его…       Но у Дазая есть очаровательная привычка становиться милым, когда они связаны вместе.       Он зарывается носом в волосы Чуи, потирая щеку о его голову.       — Никогда, — говорит он, и это мило, как низкое, заикающееся урчание начинается в его груди, его лучшая попытка мурлыкать… Альфы не созданы для того, чтобы мурлыкать, но восхитительно, как Дазай все равно старается для него, хотя и заикается, слишком глубоко и не соответствуя ритму.       Не то чтобы Чуя когда-либо так скажет, потому что, если он это сделает, Дазай может остановиться, и это успокаивает. На самом деле, это лучший способ избавиться от напряжения, когда тебя держат в объятиях и запрокидывают голову назад, чтобы Дазай мог потереть их щеки друг о друга, оставляя мягкие, едва заметные поцелуи на его коже.       Глаза Дазая полностью черные, зрачки расширены, и он все еще не в своем уме, когда бормочет почти себе под себя:       — Никогда не позволю, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Ты мой.       И если от этого в груди Чуи зарождается медленное мурлыканье?       Хорошо. Он просто не упоминает об этом.       Они сидят там некоторое время, лениво обмениваясь поцелуями и нежно поглаживая кожу друг друга, когда заканчивают спускаться вниз.       Момент нежности, однако, нарушается, когда рация между передним и задним сиденьями, где они сидят, оживает.       — Босс? Мы подъехали к дому.       Унижение немедленно захлестывает Чую, и его лицо краснеет. Он совершенно забыл, что Хироцу буквально всего в нескольких шагах от толстого стекла, и хотя перегородка затемнена и звуконепроницаема…       Это не значит, что он не может чувствовать запах того, что происходит на заднем сиденье.              Чуя со стоном закрывает лицо, сожалея о своей жизни. Хироцу просто чуял, как его завязывали узлом, пока он не сошёл с ума от этого. Он никогда не сможет пережить это. Он больше никогда не сможет смотреть Хироцу в глаза…       И хуже всего то, что узел Дазая и близко не собирается развязываться, так что им приходится ждать здесь, пока Чуя не сможет освободиться.       О чем он думал?       Он вообще не думал, вообще-то.       Со своей стороны, Дазай кажется совершенно невозмутимым, когда он наклоняется вперед, нажимая кнопку, чтобы ответить:       — Покатайся по окрестностям, это займет некоторое время.       Чуя кусает его. Мудак.       — Я тебя ненавижу. Ты многое мне должен за это, — рычит он.       Дазай смеется над ним, слишком мягко, чтобы быть самодовольным.       — Конечно, — соглашается он, прижимаясь влажным поцелуем к его щеке, — все, что ты хочешь. Я позабочусь о тебе.       И он это делает.              

|End|