Брось цветы в небо

Вадим задумчиво повертел в пальцах цветок, рассмотрев его со всех сторон, – обычный первоцвет, маленький, с нежно-розовыми тонкими лепестками и покрытый потеками смешанной с мокротой ярко-алой крови. Было бы невероятно красиво, если бы в груди не жгло от каждого вдоха. Вот уж допрыгался. Он поплескал себе в лицо холодной водой и перевел усталый взгляд за окно – с тридцать какого-то этажа дагбаевской высотки открывался потрясающий вид, и день за днем уже лет десять эта панорама Вадима исключительно вдохновляла. А сейчас было тоскливо. Если он уже кровью отхаркивает, сколько ему осталось? Дай бог полгода, возможно, крепкое здоровье и высокий болевой порог дадут проторчать на паллиативке чуть подольше, но следующую весну он уже вряд ли встретит.

***

Если подумать, началось все тут же, в Гонконге, лет пять-шесть назад. Он тогда мотался по заказам, таскал Баатару головы врагов одну за другой, про свою семью не думал и на семью босса внимания тоже не обращал. Познакомился для галочки, пожамкал руки дочери и внукам и тут же переключился на свои дела. Это потом уже, через пару недель, подслушал, как парень с девчонкой его обсуждали, заметил на себе заинтересованные взгляды. Он бы соврал, сказав, что не льстило. Пусть мелкие, но они смотрели так восторженно и восхищенно, что он невольно выпрямлял спину и красовался перед ними. А на зимних каникулах, которые дети проводили не в мерзлом Петербурге, пацан – Алтан, теперь Вадим запомнил, – краснея и запинаясь, вручил ему сверток с подарком и тут же исчез. Вадим потом ловил его по этажам и в итоге обнаружил в библиотеке – тот делал вид, что увлеченно читал какую-то дико старинную книгу без картинок, усевшись в самом темном углу. – Какой же ты быстрый, – Вадим навис над ним, опершись о книжный шкаф. – А благодарность принять? Усмехнувшись, разглядел его, – румянец на щеках, острые скулы, чуть отросшие волосы, смешливые раскосые глаза. И тогда уже красивый, притягивал взгляд и необъяснимо влек к себе. При других обстоятельствах Вадим бы определенно заинтересовался, а сейчас точно было без вариантов. Но с того случая они хотя бы стали немного общаться, обсуждать ничего не значащие штуки и поначалу даже переписывались, когда Алтан уехал, но это постепенно сошло на нет. Вадим продолжал молча лайкать все его фотки в инстаграме, даже когда Алтан с матерью стали все реже бывать в Гонконге. В напряженные отношения внутри семьи он предпочитал не лезть. – Золотко, это ваше дело, – отмахивался он, едва Алтан начинал жаловаться. В конце концов, у него тут всего лишь работа.

***

Те воспоминания еще были теплыми, он бережно хранил их в дальнем уголке памяти и иногда возвращался, когда совсем хуевило, кашель накрывал и не давал отдышаться, и Вадим жадно хватал воздух, пытаясь восстановить дыхание. Тогда он гонял в голове улыбки того Алтана и раздумывал, могло ли все сложиться иначе. В его реальности все было настолько плохо, что, будь такая возможность, он бы с радостью шагнул в прошлое и попробовал все исправить. Если представить, что множество нитей реальности сплетаются, как в книжке Стивена Кинга, то Вадиму явно досталась самая гнилая и короткая. Он раздосадованно потер лицо и отогнал мрачные мысли. Уже скоро они снова вернутся в Петербург и попробуют достать Разумовского еще раз, но еще одного второго шанса у них не будет – Юма все еще бесилась из-за прошлой неудачи, а у Вадима уже щелкал обратный отсчет. Времени оставалось всего ничего.

***

Когда случился взрыв, он был тут же, смотрел по телику на месиво на Площади Восстания, и у него даже искренне ёкнуло сердце, когда узнал, что во взрыве погибла дочь Баатара и серьезно пострадал Алтан. Вадим не был совсем уж говнюком и порадовался, что тот остался жив, даже хотел написать ему что-то ободряющее, но так и не сумел подобрать слов. Со словами у них и сейчас не особо ладилось. А потом Алтан приехал – тень самого себя, притихший, молчаливый, обозленный на весь мир. В инвалидной коляске и после нескольких операций, с железками в ногах, с пустым взглядом. Вадим попытался было к нему подобраться, но однозначное «Пошел вон!» не требовало пояснений, а навязываться было странно. Сейчас Вадим понимал, что мог быть понастойчивей. Иногда, в редкие моменты, когда от кашля сводило легкие, когда не мог вдохнуть, и, казалось, вот-вот задохнется, ему приходила в голову темная мысль, что это все его вина – что Алтан стал таким, что надо было дать ему хоть каплю поддержки, а он забил, решив, что без него справятся, вот и расплачивается. Алтан переживал все это совсем один – по его, Вадима, вине. Тогда и прошла подростковая влюбленность, если не раньше. Теперь ты страдай, твоя очередь. К тому моменту многие дела клана уже прибрала к рукам Юма и не стеснялась отправлять Вадима на порой самоубийственные миссии, где он мог торчать месяцами, возвращаясь в Гонконг буквально за новым заданием. Алтана он видел мельком, они не общались, но тогда Вадима это не беспокоило – думал, что все наладится, время же лечит, все дела. После очередной командировки Вадим вернулся, чтобы узнать две новости: – Баатар мертв, – Юма не церемонилась ни с кем и не старалась подбирать выражения. – Вы с Алтаном вернетесь в Россию. Мы потеряли наш рынок в Петербурге, нужно с этим разобраться. У Вадима, если честно, даже руки зачесались поскорее взяться за новое дело. Тогда он впервые за несколько лет рассмотрел Алтана вблизи, нового – повзрослевшего, закрывшегося ото всех. Вадим даже не сразу разглядел, что под мрачной маской еще что-то осталось от того Алтана, который подарил ему подарок на Новый год и спрятался, стесняясь своего порыва. Теперь своей отстраненностью он только сильнее притягивал, а возраст и тренировки превратили его в красивого молодого мужчину – чтобы понять это, достаточно было иметь глаза. Один момент Вадим помнил слишком хорошо, он иронично зеркалился с тем, что вертелось в голове теперь. Тогда перед отъездом из Гонконга они с Алтаном тренировались, и Вадим отчаянно залипал на том, как тот двигался, реагировал на удачные и неудачные приемы, резво подскакивал с ковра после подсечек и сосредоточенно колотил Вадима, как напряженно пил воду, резко отбрасывал бутылку и махал рукой – давай, еще раунд. Словно это были не они, те же два человека, когда-то тихо болтавшие в пыльной дедовской библиотеке, а какие-то их злые двойники. Вадим залипал на него и понимал, что пропал. – Хватит пялиться, что ты замер, – Алтан подгонял его. – Давай, еще пару подходов. Вадима сбивал с ног его настрой. Они переступали, сделав передышку. – Как твои ноги? Не устал еще? По взгляду понял, что надавил на самое больное. – Еще на месте, – тот процедил ядовито. – Не смей меня жалеть. Сердце пропустило предательский удар, и с того момента все изменилось.

***

Теперь их дни до отъезда такие же – Алтан все так же колотил Вадима в зале, Вадим все так же на нем залипал и заваливал на ковер при любой возможности, делая вид, что это не ради того, чтобы улечься сверху, прижаться тяжело поднимавшейся грудью к спине и коснуться там, где обычно нельзя. Иронично, что сейчас передышки нужны были ему самому – цветы мешали дышать полной грудью, на полноценные спарринги сил откровенно не хватало, и Алтан дико бесился из-за этого. Про цветы Вадим так и не сказал, а теперь стыдно было, что так долго молчал. Мол, извини, босс, это я из-за тебя дышать не могу, но раньше как будто неважно было, а теперь вдруг стало, когда помирать начал. Сорян, такие дела. Но все-таки Вадим хотел попробовать еще раз, скорее всего, это будет последняя попытка, но он все же сделает это. Тогда, после их первого возвращения в Питер пару лет назад, он подкатывал к Алтану по мелочи, но зато с маньячным упорством: носил кофе, возил на своей машине, исправно слал огоньки и сердечки в ответ на фотки в инстаграме, таскал ему бесконечные кадки с цветами и проводил с ним явно больше времени, чем того требовалось. Это сработало, в какой-то мере. Алтан и в самом деле подпустил его ближе: они могли поужинать где-то вдвоем, поболтать за бутылкой вина в оранжерее, потренироваться, посмотреть вместе фильм. Вадим лез все ближе, упорно касался, обнимал, трогал, задерживал пальцы, носил подарки, но Алтан словно этого не замечал. Несколько раз они целовались – пьяные, если было выпито больше одной бутылки, или по вине обстоятельств, когда Вадим не сдерживался, но Алтан даже отвечал ему не каждый раз и после делал вид, что ничего не произошло. Дважды они переспали, тоже глупо – один раз откровенно перебрали, второй – на адреналине, после бойни на открытии ресторана. Оба раза неправильно, бессмысленно и абсолютно бесперспективно. Лучше бы вообще не было секса, чем такой, который Вадим старался не вспоминать лишний раз – неловкий, но страстный, быстрый, но без того самого послевкусия, когда понимаешь, что только что любил близкого человека. Алтан был под ним красивый и сильный, его взгляд отчаянно горел, а наутро тот отстранялся и переводил разговор на дела. Всего лишь работа, да, Вадим?.. Ему казалось, что это какая-то игра. Что Алтан просто не был уверен в том, что происходит, или решил помучить Вадима за то безответное чувство в юности. Отношения у него если и были, то исключительно деловые, о других Вадим бы тут же узнал. Когда однажды забирал его с очередного благотворительного вечера, увидел, как тот выходил под руку с девушкой – красивой, чуть старше, они явно обсуждали что-то, увлекшее обоих, и это Вадим не мог не заметить. Алтан хотел заставить его ревновать? Легко. Теперь даже месть Разумовскому воспринималась искаженно. От любви до ненависти, все дела. Но он бился, словно в бетонную стену высотой до неба, – как бы ни поступал, что бы ни делал, как бы ни предлагал себя, Алтан этого не замечал. Мог ответить на поцелуй или оттолкнуть лицо тонкими пальцами, мог сам уцепиться за его локоть или зашипеть в ответ на очередное касание. До многих вещей Алтану было дело, кроме Вадима, пока он был рядом, а если бы не было, Алтан будто не расстроился бы. Мысль неприятно скреблась внутри. Тогда цветы еще не распустились, он даже не думал про них, казалось бы – ну увлекся, с кем не бывает, служебные романы – небольшая беда. Сейчас понимал, что увяз напрочь, как в паутине, не выпутается уже. После очередного злосчастного спарринга поднялся на крышу высотки, где разместили зимний сад и небольшой уголок для отдыха, и можно было посидеть в тишине, покатать в голове стремные мысли. Алтан нашел его тут, но сделал вид, будто растения пришел проверить. – Что у тебя случилось? На этот вопрос Вадим мысленно отвечал уже десяток раз, всегда по-разному, но самый выигрышный вариант всегда был самым простым. В голове щелкал счетчик. Пятнадцать миллионов секунд стремились к нулю. – Простыл, наверное, – он откашлялся и зябко поежился, ветерок и правда был неуютный. – Климат мне местный не катит. – Как будто питерский лучше. Вадим усмехнулся. Справедливо. Но там не будет сестры, ее вездесущих глаз, там будет чуть больше свободы у самого Вадима. Ситуация была так себе, но сдаваться он никак не собирался. – Там точно попустит, не переживайте, – склонил голову шутовским жестом, как Алтан и ждал. Тот внимательно рассматривал его лицо. Красивый. Равнодушный. – Могу чем-то помочь? Полюби меня. Вадим покачал головой. – Само пройдет, – сказал и словил себя на мысли, что Алтан вряд ли осознавал всю двойственность этой фразы.

***

Становилось хуже с каждым днем, словно стоило прорваться одному цветку – и поток стал нескончаемым, все сильнее и сильнее. Первый крохотный первоцвет он вертел в пальцах около месяца назад, а теперь, уже стоя босыми ногами в промозглой питерской ванной, с отвращением вытащил изо рта комок размером со спичечный коробок. Великоват для обычного цветка, огромный даже для его легких. Настолько извращенно пророс, что остался невредим. После приступа дикого кашля Вадим никак не мог отдышаться, дрожащими руками сунул цветок под струю холодной воды и отложил на бортик раковины – было в нем что-то притягательно-зловещее. В следующую секунду безжалостно смыл в унитаз, как и сотню до этого – никаких следов. Сохранил он только тот цветок, самый первый, крохотный. Сунул меж страницами книги, которую читал тогда, и больше на него не смотрел. Как будто, если закрыть глаза, опасность исчезнет, кошмар растворится в свете дня. Жаль, что это так не работало. Подумав, теперь не мог отделаться от этой картины, как иногда уродливое притягивало взгляд даже сильнее самых красивых картин, что аж руки чесались – пока не взглянет, не успокоится. Может, если подсунуть его Алтану, тот догадается. Может, это хороший план. Выудил из чемодана книжку, пролистал до заложенного меж страниц расплющенного и уродливого свидетельства его беспомощности, красивого даже в своем посмертии. Как там было в той старинной книжке у Алтана сказано – скоро смерть сведет мое скорбящее сердце в холодную могилу? Очень точно сказано. Вот это и будет твоя эпитафия, старый ты дурак. Оставил книгу на столике в оранжерее и не ошибся. – Давно? – Алтан держал высушенные лепестки нежно. Раньше Вадим не подозревал, что его любовь распространяется и на мертвые цветы тоже. Вдруг мертвому Вадиму тоже перепадет хоть немного этого трепетного? – Пару недель, может, чуть больше. О, Алтан знал, что это значит. По взгляду Вадим понял, какие расчеты запустились в его голове – сколько еще времени, успеют ли. Ничего нового. – Кто? Этот Волков? – он поморщился. Словно говорил о чем-то мерзком и даже произнести одну только фамилию было противно. Как можно быть таким глупым, Алтан? Вадим молча покачал головой, наклонился и, осторожно придерживая его лицо, поцеловал. Аккуратно, возможно, даже нежно, должно было сработать лучше любых слов. Алтан смотрел в ответ неверяще и ничего не говорил. Ну же, где тот семнадцатилетка, который смущался и отводил взгляд, который влюбился когда-то так ярко? Сколько раз нужно поцеловать, чтобы ты вспомнил? Сколько тебе нужно времени? У меня осталось немного. Все тебе отдам. Вадиму вдруг показалось, что дышать стало капельку свободнее.