Бардак

У него ручьём с чёрных прядей стекают капли воды. Шань усмехается и смотрит осуждающе на это чудовище, которое, видимо, не знает, что такое парикмахерская или хотя бы ножницы. Тянь знает, что такое парикмахерская. Но не посещал её больше двух месяцев. Мо думает: "я не идиот", "я такие патлы никогда не растил и не собираюсь", "я с этим геморроем возиться бы не стал, мне и так сложностей в жизни хватает" и "я никогда не бегал под дождём, держа за руку парня". Он и девушку то за руку никогда не держал, поэтому это уточнение в его голове скорее, как попытка вызвать реакцию отвращения или типо того, ну знаете: "Мо Гуань Шань, приди в себя, ты в курсе, что не задумываясь схватиться за ладонь самого популярного пацана из школы, потянувшуюся к тебе, когда дождь усилился настолько, что ветви дерева уже не просто не спасали, а даже усугубляли и так мокрую ситуацию — это не то, что ты делаешь обычно. Обычно ты шлёпаешь по ней и тычешь средним пальцем прямо в лицо, а тут что? Не так ты себя воспитывал." — Надо же, льёт, как из ведра. А ведь солнце с утра пекло... В этом и прикол. Если солнце парит, как ненормальное, температура настолько высокая, что пробивает шкалу термометра, а влажность такая, что даже дышать тяжело, то это явный признак скорого дождя, если не грозы. Как только Шань думает об этом, за маленьким, единственным на всё помещение, окном улица тонет в ослепляющем свете сверкнувшей молнии, а после словно вздрагивает от грома, добравшегося и до этого маленького закоулка, в котором расположился домик, совсем не подходящий Хэ Тяню. У него же всегда по жизни всё люксовое, брендовое, дорогое. Это аксиома, выведенная Мо, ещё когда он впервые увидел Хэ на территории школы. Тот даже стоял дорого. Курил дорого. Даже в простых, казалось бы, футболке и спортивках он выглядел дорого. Этот же двухэтажный деревянный дом совсем не похож на люксовое, брендовое, дорогое, иными словами — подходящее Тяню. Хэ здесь выделяется, бросается в глаза, как наклейка машины на фоне рисунка пятилетки, вылезает контурами всего своего тела из общей картинки чердачного помещения, в которое тот Шаня приволок. — Я тут нечасто бываю, — он непривычно мнётся, — поэтому тут слегка неприбрано, — "слегка" — это ещё мягко сказано. Старая аккустическая гитара без струн покрыта таким слоем пыли, что Гуань Шаню даже прикасаться к ней не надо, чтобы понять, что после этого его пальцы будут серыми, а в носу засвербит и захочется чихнуть. — Дай пару минут, я уберу. Хэ суетится, сдвигает в угол музыкальные инструменты, среди которых, помимо гитары, обнаруживается баян с порваной меховой камерой. Мо решает не стоять столбом и, хоть его футболка тоже превратилась в мокрую тряпку и неприятно липла к телу, а сам Шань нуждался в полотенце не меньше Тяня, начинает сдвигать стопку старых дисков, журналов и комиксов в сторону не менее старых, ранее пригодных к пользованию, инструментов. — Что это вообще за место, и как ты сюда пробрался? — Кряхтит Шань и толкает бесценную коллекцию из чьего-то детства, мельком пробегая глазами по заголовкам. — Малыш Мо, тебе отшибло память? — Смеётся, гад, вспоминая, как Шань незнаючи не убрал вовремя голову и  стукнулся о балку, когда забирался в эту каморку с матрасом вместо кровати и табуреткой вместо нормальной тумбочки. — Ключи, — показательно играет ими на пальцах и кое-как разминается с Шанем в узком пространстве, нарочито задевая того бедром при развороте. Умничает, сука. Делает вид, будто не понимает вопроса, а он наверняка ожидал его, потому что сам осознаёт, что такому, как он, человеку не по статусу лазать с рыжими гопниками по чердакам старых и бедных домов в не менее старом и бедном квартале города. Шань многозначительно смотрит на брюнета, хотя мысленно он называет его чернышом, знаете, как дворового кота (как будто другой клички не нашлось для чёрных котов), за которым ухаживает и которого подкармливает и любит вся улица. Как того самого кота из песни Тамары Миансаровой. Ну этот, приносящий сплошные невезенья, если он дорогу тебе перейдёт. Удивительное сходство с Хэ Тянем, как по нему песню писали. — Ладно, малыш Мо, не злись. — Поднимает руки в примирительном жесте и сбрасывает наконец маску уверенного ублюдка, которая по привычке надевается каждый раз, когда он пытается уйти от какой-то неудобной темы в разговоре, используя при этом весь запас своего остроумия вперемешку с юмором. — Я никого не вожу сюда... — Шань ждёт, не перебивая, не торопя, не потому что он такой чуткий малый, а потому что понимает, что если поток мыслей Хэ сейчас прервать, то он, наверняка, опять закроется и спизданёт что-то тупое, а очередной поток язвительных шутеек Мо Гуань не вынесет. Поэтому он молчит, смотрит без привычной агрессии, чтобы Тянь смог сформулировать хоть что-то нормальное своим поганым ртом. — Ключи у дворника выпросил...Ты сам наверняка понимаешь, что в студии порой невыносимо... — О, да, Шань понимает. Невыносимо холодно, невыносимо пусто, невыносимо тесно, несмотря на ебейшие размеры и количество квадратов. Невыносимо одиноко. — Вот я тут и устроился. Здесь и Чэн меня не найдёт и компания в разы приятнее, чем стены, потолок и пол. — Смеётся нервно, замечает вопрос во взгляде собеседника и слышит его формулировку: — Ты о ком? — Он скоро должен прийти. Или она... Не любит такую погоду, поэтому вы успеете познакомится. Мо Гуань Шань недоверчиво косится на хитрющее лицо напротив, но лишних вопросов не задаёт. Он не уверен, что хочет с кем-то знакомится. Точнее не так. Он УВЕРЕН, что НЕ хочет ни с кем знакомиться, поэтому молча надеется не встретиться с неизвестным кем-то неопределённого пола и берёт из рук Хэ полотенце, наблюдая, как тот снимает футболку, выжимает так, что с неё льётся, как с половой тряпки, и ждёт, пока Мо повторит все те же действия и вытрется первым. Тянь просёк эту фишку давно. Ему хватило тех граблей, на которые он наступил на школьной спортивной площадке. Тогда они не были близки, да даже особо знакомы. Тянь и сейчас не знает, кто они друг другу, но смеет надеятся, что хотя бы друзья, потому что это уже какое-то достижение, от этой точки уже можно отталкиваться, а если не отталкиваться, то хотя бы стоять. Даже этого хватит. Главное не начать отступать назад. Тогда Хэ Тянь не знал ничего о Мо Гуань Шане, а Мо Гуань Шань не знал и не хотел ничего знать о Хэ Тяне. Тогда шутка про непрямой поцелуй казалась смешной. Тогда и шуточный поцелуй казался просто шуткой. На шутки ведь не обижаются, верно? Мо Гуань Шань и не обиделся. Послал на хуй и ушёл, наградив взглядом полным слёз, боли и отвращения. Взглядом, который Хэ Тянь видеть больше никогда не хочет. Точно не на лице рыжего парня, который тогда был для него синонимом всё той же шутки, анекдота. Это было тогда. А сейчас Тянь не шутит. Не шутит, принимая полотенце из рук полуголого ТОГО САМОГО рыжего парня, отвернувшегося от него и расправляющего яркую жёлтую футболку. Не шутит, засматриваясь на крепкие плечи, острые лопатки. Не шутит, сравнивая спину Мо Гуань Шаня с космосом. Вот россыпь оранжевых пятнышек — веснушек — вперемешку с родинками — это звёзды, складывающиеся в созвездия. Здесь Андромеда, принесённая в жертву киту (он чуть ниже) из-за гордыни собственной матери Кассиопеи (вот она, над своей дочерью), возомнившей себя прекрасней всех, даже бессмертных. Слева Персей, спасший прекрасную Андромеду от гигантского млекопитающего, превратив его в каменный остров с помощью головы Горгоны, а справа квадрат пегаса, на котором и прилетел герой. Вот ямочки на пояснице, раньше Тянь думал, что они есть у него из-за того, что ему вырезали почки, хаха. Потом выяснилось, что почки у него на месте, а эти выемки видны из-за его с детства жилистого телосложения. Их ещё называют ямочками Венеры — это чёрные дыры. Так же притягивают, заманивают и не пускают обратно. Хэ действительно не может оторваться, сглатывает, тупо водя полотенцем по волосам, что ни капли не помогает им высохнуть, но создаёт иллюзию того, что он что-то делает, а не бесстыдно залипает на рыжего. Наконец, Тянь всё-таки поднимает взгляд выше, возвращаясь к оранжевым пятнышкам и останавливаясь на шее. Вот выпирающие позвонки тянутся цепочкой вдоль всей спины, выстроившиеся рядком, в одну линию — это Большой парад планет. По легендам и предсказаниям индейцев племени майя все аномальные явления на Земле, приводящие к концу света, произойдут во время такого парада. И Тянь даже не сомневается в этом, несмотря на то, что учёные давно опровергли подобные домыслы, ведь, как минимум, маленький апокалипсис в сердце младшего Хэ он вызвал, а значит в чём-то майя были правы. Пусть не в пределах гигантского пространства, состоящего из барионной и тёмной материи и энергии, но в пределах маленькой вселенной, которую сокрыл в себе Мо Гуань Шань, с веснушками вместо звёзд, позвонками вместо планет и ямочками Венеры вместо чёрных дыр. — Слыш, у тебя попить хоть что-то есть? — А тебе воды было мало? — Ох, извините, что я не червь-паразит, всасывающий воду всей поверхностью тела. — Гуань Шань садится на пол, стаскивая подушку с матраса, чтобы было удобнее, и взглядом а-ля "давай, посмейся, я знаю, что ты понял, у тебя за последний тест по биологии красивая сотка" смотрит снизу вверх, ожидая хоть каких-то действий со стороны брюнета. И Тянь действительно смеётся. — И как ты с такими познаниями всё ещё остаёшься среди худших учеников? — Ну, знаешь, раз в год и палка стреляет. — Мо Гуань Шань, — Хэ останавливается у единственного присутствующего здесь комода, на который кладёт влажное полотенце, смотрит серьёзно, — не говори так. Ты гораздо умнее, чем хочешь казаться. Рыжий молчит. А когда хочет ответить что-то более остроумное, чем "пошёл на хуй", из окна, через форточку, вваливается чёрное и мокрое чудовище. — А вот и мой сожитель. — Мажор подходит, берёт на руки это что-то, которое удивительным образом в его руках наконец приобретает узнаваемые черты чёрного кота. Или кошки...чёрной. Только не говорите, что... — Знакомься, его зовут Черныш. Или её. До сих пор не знаю, если честно. — Очень оригинально, — озвучивает свои мысли Шань, — не мог ничего лучше придумать? Дымок какой-нибудь или Сажа. — Ты серьёзно думаешь, что коту будет приятно жить с именем "Сажа"? — А с "Чернышом" ему прям супер живётся. И вообще у животных не имя, а кличка. — Нет, Шань, у него имя. Ты бы видел, какой он умный. Он мне даже мышей приносил. — Тянь произносит это с такой гордостью, что рыжему хочется смеяться. — Это обычное дело для них. Они хищники, ловят мышей, а нас воспринимают, как лысых новорожденных котят, поэтому и приносят еду, потому что думают, что мы сами ещё ни на что не способны. — Гуань наблюдает за Хэ. Смотрит, как тот бережно промакивает шёрстку кота, уж больно смахивающего на него самого, как он аккуратно разглаживает пальцами мордочку, чтобы во всей красе принести и показать Шаню. Мол, любуйся. Видишь, у него даже морда умная. Так что не затирай мне тут про инстинкты и прочее. Мышей он мне приносит, потому что любит, а не потому что ему природой заложена забота о голых новорожденных котятах, не способных ни на что. Хотя Тянь признаёт, что, несмотря на то, что он ни разу не котёнок, не новорожденный, но и правда абсолютно беспомощный. Особенно сейчас, сидя плечом к плечу с Мо Гуань Шанем, голой кожей к голой коже. — Ладно, не такой уж он и уродец, как казался на первый взгляд, — рыжий наблюдает, как Черныш вылезает из тяневских рук, мягко опирается чуть мокрыми лапами на его голые ноги, сложенные в позе лотоса (и когда успел снять брюки и повесить их на балку, о которую Мо и ударился, залезая сюда?) и перебирается на руки Шаня, предварительно обнюхав их, — и...может быть, чуть умнее обычных котов. — Ты ему нравишься, — говорит Тянь и забирает уже пристроившегося кота, относя его к тому месту, где выжималась чёрная футболка, — но он должен поухаживать за собой сам, а тебе не стоит сидеть в мокрых штанах. Гуань Шань намёк понимает, но внутреннее сопротивление сильнее, поэтому он отвечает: — Не очень они и мокрые, — и тут же в доказательство сжимает ткань на колене, чтобы показать: смотри, не течёт вода — значит всё нормально, посижу так, и плевать, что ладонь вся мокрая после этого, я незаметно вытру её о матрас. А ты не смотри на меня так. Делай, что хочешь, хоть насильно стаскивай, но снимать штаны не буду. Но Шань, видимо, забыл, что со словами "субординация" и "совесть" Хэ не знаком. А ещё видимо мысли читает, а иначе как объяснить тот факт, что после того, как Мо Гуань Шань оформил мысль о вседозволенности, то Тянь в два своих широких шага оказался рядом, нависая над ошарашенным парнем и хватая его за резинку брюк, чудом не задевая при этом боксеры. — Тебя мама в детстве не учила, что в мокрой одежде быстро становится холодно? А вдруг ты себе что-нибудь отморозишь? — Да что за хуйню ты снова мелешь? — Как бы Шань не старался, но Хэ Тянь, судя по всему, где-то тренировался мастерски быстро снимать штаны с другого человека, а одним из его подопытных точно был Цзянь И. Мо лично наблюдал тот волшебный полёт его спортивок на ветку дерева. — Иди со своей заботой, знаешь куда? — Куда? — Смотрит, сука, заинтересованно, остановившись, но всё ещё держа почти снятые брюки в районе щиколоток. Делает вид будто не понимает, что посыл из уст Мо Гуань Шаня всегда играет роль междометия. Лишь бы что-то сказать. А сказал — сразу забыл. — Суши иди, вот куда. — Рыжий ловко подцепляет большими пальцами брюки и тянет от себя, окончательно снимая. Не ожидавший подобных действий Тянь отшатывается, а после ловит лицом мокрую жёлтую футболку, до этого висевшую на табуретке. — И вот это захвати тоже. Шаню пиздец как некомфортно. Его всё ещё трясёт из-за влаги, оставшейся на ногах от штанов, к тому же, он почти полностью раздетый сидит и пытается не выдавать дрожь и дикое смущение, скрывая всё за угрюмым выражением лица и закрытой позой. Если не хочешь, чтобы тебя ударили — ударь первым. Это правило Мо запомнил давно и пользуется им и по сей день. Сейчас ему ничто не угрожает, кроме мажора, развешивающего одежду на импровизированную сушилку, но факт остаётся фактом, а рыжий делает всё по своим принципам: агрессивно реагирует на подозрительные действия со стороны, ожидая опасности оттуда, откуда она уже давно перестала исходить. — Возвращаясь, кстати, к теме воды, — растягивая слова, начинает Тянь, параллельно заглядывая внутрь комода, на котором важно, по-королевски, сидит и вылизывается Черныш, — к сожалению, здесь нет ничего, что могло бы утолить твою жажду. — Совсем ничего? — Ну, из напитков только ром... — Хэ, наконец, выныривает из чёрной бездны старого комода, словно ждущего своего  часа, чтобы, развалившись, придавить чью-то любопытную голову, или ногу, или руку... Брюнет поднимается во весь рост, насколько ему это позволяет потолок, и трясёт ещё не початой бутылкой с янтарной жидкостью. Шань глупо моргает, смотря на это действо. То есть воды нет, но ром... — Стакан только один, — Мо всё ещё в ахуе принимает дешёвую стеклянную ёмкость с уродливым рисунком цитрусовых, — а я попью из горла, хорошо? — Ты собираешься это пить? — А что? Давно хотел попробовать. Да и тут градусов не особо много, — он вчитывается в этикетку, — всего сорок пять. — По-твоему это немного? — Ну если сравнивать с запасами брата, то – да, это немного. Вообще обычно крепость рома не бывает больше пятидесяти пяти градусов, но у Чэна есть и семидесяти пяти градусный. Как же он называется...чёрный...Cera de oro или около того. Не то что бы Шаню хотелось слушать нудную лекцию о роме, но выбора у него, впринципе, не оставалось. За окном всё ещё гремит, освечает и бьёт дождём, как лезвиями ножей, по стеклу незакрытой форточки. Рыжий решает, что сидеть, обнимая подушку и вникая в речи черноволосого демона-искусителя, глупо и вообще выбивает из привычной колеи, поэтому он встаёт и подходит к древнему, как и всё находящееся в этом помещении, окну, закрывая его, то есть делает что угодно, только не смотрит в сторону почти голого мажора, неаккуратно наливающего ему полстакана крепкого, наверняка горького и тяжёлого, но согревающего напитка. На чердаке моментально становится в два, а то и в три раза тише. Конечно, шум дождя всё ещё пробивается через деревянную раму окна, но уже не так бьёт по ушам. Зато по ушам теперь бьёт низкий голос Хэ Тяня, его глубокое дыхание и каждое мелкое действие, будь то стакан, поставленный на камод, или шуршание пледа, расправляемого брюнетом, чтобы им было удобно и не так зябко сидеть на полу. Мо, если честно, даже не знает что лучше: бесящие звуки водного потока, отпечатавшиеся в голове белым шумом, или не менее бесящие и давящие звуки джазовой импровизации, в которую превратились слова Хэ. Это срочно нужно чем-то перекрыть, а то так и с ума сойти можно. Такое и понравится ни с того ни с сего может. Так ведь со всей музыкой. А с джазом особенно. В первый раз слушаешь и не понимаешь, ну что тут может нравится? Просто колебания воздуха, выходящие через раструб валторны и клипарта, образующиеся между струнами контрабаса и трембиты, появляющиеся от удара по натянутой мембране барабана. Ничего же необычного. А потом ты всё чаще слушаешь, начинаешь искать в этой мелодии что-то родное, близкое, любимое сердцу, а когда находишь, привыкаешь и уже вот она твоя любимая музыка. Поэтому Шань в который раз радуется своей наблюдательности и подходит к углу, в который они сгребли все старые мешающиеся вещи, где находит радио, хоть и покоцанное временем, но с цельным проводом и вилкой на его конце, а значит работающее. Наверное. "Надеюсь." — мелькает в рыжей голове. Он берёт его, стряхивает пыль ладонью, которую после сразу вытирает об единственный кусок ткани, оставшийся на нём, и несёт к розетке, замеченной им недалеко от комода. Тянь уже молчит и, сделав первый глоток из бутылки, слегка поморщившись, наблюдает за передвижениями Мо Гуань Шаня, облокотившись локтем левой руки на матрас и накрыв видимо замёрзшие ступни кончиком пледа. Хэ не стал ничего говорить, хотя уже порывался спросить у Мо, действительно ли тот думает, что это старьё поймает что-то кроме пыли. Ему нравилась та комфортная тишина, сформировавшаяся здесь. Раньше она только злила. Злость эта накатывала от чувств отчаяния и одиночества, которые моментально становились спутниками Тяня, когда он оказывался в пустой огромной студии. А с Шанем всё не так. С Шанем весь мир меркнет на фоне его великолепной рыжины, на фоне янтаря его глаз, на фоне неразбавленных эмоций, которые Хэ Тянь с жадностью впитывает каждой клеточкой своего тела. И всё-таки тишину нарушает шипение и кое-как пробивающийся через помехи голос диктора. Рыжий победно ухмыляется. Его руки, видимо, обладают животворящей силой, потому что как тогда объяснить тот факт, что старый, убитый временем радиоприёмник заработал? Как объяснить тот факт, что даже Тянь ожил, хотя должен был по всем законам физики сгореть, просто прикоснувшись однажды к этой ярчайшей звезде их вселенной, которой солнце даже в подмётки не годится? Хэ шутливо аплодирует и хлопает ладонью по месту рядом с собой на шерстяном, наверняка колючем, пледе, указывает на стакан с ромом, давно ожидающий Шаня, и поднимает свою бутылку, предлагая выпить. Рыжему, наконец, полегчало, рваные звуки из приёмника рушат вакуум опасной чердачной тишины и позволяют расслабиться, заставляя слишком опрометчиво и быстро проглотить ядрёную жидкость. — Не торопись так, — мажор смеётся, растягивает свои тонкие блестящие на жёлтом свету лампы губы в искренней улыбке и щурит глаза, являя миру, состоящему в данный момент из сморщившегося рыжего гопника и подкравшегося уже сухого чёрного кота, мимические морщинки в их уголках. А Шань просто в один миг забывает, что в руках держит стакан с ромом, а не с чаем, что компания Хэ должна напрягать, а не расслаблять до желания так же свободно, как и Тянь, облокотиться на матрас, что они сейчас как бы прячутся от дождя на каком-то чердаке, слушая песни из старого радио. Он отпивает ещё раз одновременно с Хэ Тянем, смотря ему прямо в чёрные бездны глаз, но не глотает сразу, мажет языком по вязкой жидкости внутри ротовой полости, где немного пощипывает от крепости, и пытается прочувствовать что-то кроме тяжести алкоголя. — Это...изюм? — Да, не только. Сухофрукты, в принципе. Что ещё? Мо проглатывает и собирает остаточные слегка вяжущие ноты всё того же изюма и... — Корица, шоколад... — И дуб. Естественный вкус напитка, выдержанного в дубовых бочках... — Тянь много говорит. Рассказывает про важность времени при изготовлении рома, про любовь пиратов и колонистов к нему, про главный ингредиент — мелассу — для его производства. Получают его, кстати, упариванием тростникового сока и выведением из него сахара, после чего получается густое и сладкое вещество по консистенции похожее на мёд. Черныш забирается на живот Мо Гуань Шаня, мурчит, ждёт, когда его погладят. А Хэ, словно не заметив, что кот променял его общество на общество нового человека, тянет руку к чёрному загривку, треплет за ухом, проходит вдоль позвоночника, задевая пальцами горячий пресс не сопротивляющегося рыжего, продолжая вещать обо всём и ни о чём одновременно. Как-то он перескакивает с темы на тему, теперь рассуждает об Александре первом или о втором...Шань уже потерял нить его мысли. Голова тяжёлая, но телу поразительно легко, не считая той части, на которой улёгся и даёт свой довольный концерт чёрный кот, пока его гладит большая, ласковая, жилистая рука. Почему-то голос всё приближается, теперь он словно лесной ручей журчит около уха, говоря то, что Мо уже не может понять и даже не пытается. Ему тепло, тело уже высохло, глаза закрываются, а слух фокусируется на мелодии из приёмника, оставляя шёпот Тяня на втором плане, как приятную колыбельную, когда засыпаешь и уже начинаешь проваливаться в сон, или как стрекотание кузнечиков, когда лежишь на лугу и слушаешь пение птиц. "Эффектный фон," — думает Мо Гуань Шань, разбирая слова песни. "Грохочет гром, сверкает молния в ночи..." Он знает её. Там безумец по холму бегал и кричал, что поймает электростатический разряд к себе в сумку. Ну не дурак ли? А, ну да...песня же так и называется — Дурак и Молния. Почему-то в мыслях после сюжета возникают образы двух неразлучников — Цзянь И и Чжань Чжэнси. Словно про них речь. Дурак — Цзянь. Молния — Чжань. Один бегает за другим надоедливой мошкой, а второй вроде и не против, но если что и уебать может. Кстати, в конце молния всё-таки зарядила по дураку. Он не умер, поседел только, но был доволен и рад даже такому ответному действию со стороны стихии. Иногда Мо Гуань Шаню кажется, что Цзянь такой светлый, потому что по нему его "молния" ударяла не раз, а если заглянуть ему под одежду, то наверняка увидишь фигуры Лихтенберга. Есть у Короля и Шута песня из той же оперы, но только у Мо она ассоциируется уже с ним самим и с Хэ. Смельчак и Ветер, где первый — Шань, а второй — Тянь. Ветер бушует, не даёт спать, и смельчак выходит побороться с ним. Действительно неплохо воюя с ветром, он удаляется вглубь полей, зля стихию, отчего та утаскивает с собой парня, которого утром пастухи находят крепкоспящим в стогу сена под ласковое завывание ветра. Прямо как сейчас. Третий стакан рома улёгся на дно желудка, язык ворочается тяжело, словно рыжий забыл, как использовать его по назначению, а бормотание Хэ Тяня не прекращается. Теперь, выйдя из транса, открыв глаза, о чём Мо сразу же пожалел, утонув в комнатном водовороте, Шань начинает разбирать слова, льющиеся бесконечным потоком изо рта облокотишегося ему на плечо мажора, которого будто заставляли молчать несколько вечностей подряд, а теперь разрешили говорить и он не может остановиться, то и дело щекоча губами шею прямо под челюстью рыжего. — Ты и правда такой хороший... — С тобой тоже так хорошо... — Хочу тебя поцеловать... И почему-то эти слова не вызывают отторжения. Почему-то Шань даже задумывается, какого это нормально поцеловать Хэ Тяня. Не на глазах у половины школы, не на баскетбольной площадке, не с грубо расположившейся рукой на шее Мо, чтобы не убежал раньше времени, не со слезами на глазах после. — Можно? — Брюнет уже тоже, видимо, засыпает, в конце концов, никто не может противится действию алкоголя. Его речь вялая, бессвязная, простая и по-детски наивная. — Хотя бы в щёчку...я чуть-чуть...легонько чмокну...и всё. Рыжий глубоко вздыхает и кивает, давая понять: ну раз в щёчку, то почему "нет"? Раз чуть-чуть...легонько... Хэ Тянь, не веря, поднимает взгляд, глупо пялясь в острый профиль, думая: почудилось или..? Но когда Шань показательно наклоняет голову чуть влево и назад, подставляя щёку, все сомнения отпадают, и мажор с удивительной для человека, вылакавшего пол бутылки сорока пяти градусного рома, прыткостью садится на колени перед Мо, убирая руку со спины недовольного этим действием кота, и тянется к веснушчатой скуле. Оставляя тут же липкий след от напитка, сохранившегося на губах, Тянь действительно просто прислоняется и застывает в таком положении: обхватив ладонями шаневское лицо и будто присосавшись к месту близ уголка рта. В какой-то момент Шаню надоедает это пьяное глупое действо, ну что мы в самом деле, как маленькие. Он уверенно, утопив все здравые мысли в алкоголе, поворачивает голову вправо, влетая, сначала чуть промазав, в нижнюю губу Хэ Тяня своей верхней. Мажор открывает до этого зажмуренные глаза и с восхищением глядит в рыжий чистый янтарь, поселившийся в радужках напротив. Он что-то спрашивает. Шань что-то отвечает. Они оба, как пьяные дураки, коими и являются на самом деле, держат лица в миллиметрах друг от друга, непонятно чего оттягивая бессмысленными разговорами, которые даже разговорами назвать нельзя, так, заплетающийся на кончиках их языков бред. А потом всё-таки направляют головы чуть вперёд, всё равно не расчитав расстояния из-за головокружения, и стукаются зубами в глупом, как и они, пьяном, как и они, подобии поцелуя. Они целуются, во второй раз потеряв счёт времени, потому что в первый раз оно было потеряно после того опрометчивого быстрого глотка рома, вкус которого Шань сейчас слизывает с губ мажора, да-да, того самого, по кому сохнет полшколы девчонок и, может быть, около трети парней, того самого, кто выпросил у дворника ключи от чердачного помещения старого дома, чтобы было куда идти, если в его поистине огромной, но пустой и холодной квартире-студии вновь станет невыносимо грустно, невыносимо одиноко, просто невыносимо. Как они поднимаются с пола, выключив радио и столкнув бедного Черныша с живота Гуань Шаня, Тянь помнит смутно. Он помнит, что споткнулся, чуть не навалившись сверху на Мо, помнит проминающийся матрас под его ладонями, помнит, как руки не хотели слушаться и заставлять мышцы работать, чтобы удерживать не только себя, но и помогать двигаться Шаню, и помнит, как, наконец, оторвавшись от рыжего, Хэ уткнулся ему в шею, тяжело дыша и пытаясь привести в порядок дыхание, мысли, чувства и понять положение тела в пространстве. Получалось плохо. — Я хочу спать. Хэ Тянь согласно угукает. Он словно на карусели, руки потряхивает, ноги, если честно, тоже. Хочется упасть, обнять жилистое тело под собой и забыться на вечность в одном мгновении с Мо Гуань Шанем. Он уже собирается воплотить свои мечты в реальность, но слышит: — Свет. Надо выключить. Вставать так неохото. Отрываться от рыжего ещё хуже. Но выключить лампу действительно надо. Наверняка она бьёт светом по глазам Шаня, вызывая головную боль. Поэтому брюнет пересиливает себя, игнорируя ломоту в конечностях, покачиваясь, подходит к выключателю, ударившись мизинцем о табуретку, стоящую рядом с матрасом, и, взбодрившись от боли в пальце, быстро щёлкает по кнопке. Неожиданно появившийся страх того, что Мо пропадёт, как сон, из которого, если перестаёшь в нём активничать, моментально выбрасывает, заставляет быстро, опять чуть не упав, вернуться на матрас и начать щупать его поверхность в попытках найти свой личный источник тепла. И когда рука натыкается на голое бедро, Тянь готов признаться, что облегчение, испытанное им в этот момент, он не ощущал никогда. — Ты выключил свет? "А я выключил свет?" — задумывается Хэ, вновь пристраиваясь под левой шаневской рукой. Открывает глаза, чтобы проверить. Темно. Так темно, что Тянь даже не уверен, поднимались ли его веки вообще, потому что всё, что он сейчас чувствует — это гулко стучащее сердце и выровнявшееся дыхание Шаня. — Вроде да. — Хорошо. Они замолкают, только тихо мурчащий кот, скребущий когтями по ткани матраса перед прыжком, издаёт звуки нарушающие тишину. Даже успокоившаяся погода не смеет издать ни единого звука. — Это...ведь твой план был...да? — Открывая, а потом вновь закрывая глаза, потому что водоворот, в который его будто засасывает, надоел, Шань бубнит, еле связывая буквы в слова, а слова в предложения. Тянь вопросительно мычит. — Ну вот этот день...погода эта ебаная...чердак...кот...ты это всё... — запинаясь, икает не слышно. Только дёрнувшаяся грудная клетка выдаёт его, — заранее продумал?! Хэ смеётся. — Да, конечно, ты понял... — Он покрепче сжимает руки вокруг шаневского корпуса, ластится, притирается к его боку, поудобнее устраиваясь. — Угадал... — Так и знал. — Юла в рыжей голове не хочет останавливаться, но его хотя бы не тошнит, и на том спасибо. За что благодарить, правда, не понятно. И кого, тем более. Единственное, что Мо сейчас чётко осознаёт — завтра будет сушить ещё хуже, чем сейчас, а голова явно захочет отвалиться, не выдерживая работы наковальни в ней. Хэ Тянь снова вошкается, кажется, задевая ногой Черныша, пытавшегося пробраться поближе к тёплым местам их тел, куда-нибудь в районы шеи или боков, да и вообще куда угодно, но подальше от ледяных тяневских ступней, так нагло прошедшихся по пушистому боку в поисках места, чтобы согреть их. Место это находится под ногами рыжего, согнутыми в коленях, поэтому, чтобы стало ещё теплее и удобнее, Тянь нагло толкает голень Шаня, заставляя расправить нижние конечности и опустить их полностью на матрас. Мо угукает на это действие, как будто соглашаясь с чем-то и сонно наклоняет голову влево, теперь согревая своим дыханием макушку Хэ Тяня, который полностью обхватил тёплое-тёплое, приятное-приятное тело, запечатав в себе, как в коконе, и, потеревшись носом о шаневскую ключицу, вяло добавил: — Я всё подстроил...Даже тучи подкупил... Снова "угу" слышится над его головой, а Тянь засыпает, всё ещё пытаясь понять, выключил он свет или нет.