Ради любви (ненависти) Намджуна

      — Так тебе нравится разговаривать с растениями?              Намджун был необычной личностью: всегда такой по-глупому милый и раздражающе мягкий. То есть Хосок действительно был уверен в этом.              — Ну, что-то в этом роде, — ответил Намджун этим привычно надоедающим голосом «я-не-слушаю-тебя-потому-что-занимаюсь-своими-поручениями».              На самом деле у Хосока не было классификации типов голоса Намджуна. Абсолютно нет.              Он встретил того на уроке садоводства, который заставил взять его профессор за дополнительную плату. Вместо этого Хосок с лёгкостью мог пойти на урок танцев, но даже не пытался сопротивляться.              — Ты найдёшь красоту в тишине и среди растений, Хосок, а не… в пошлых танцах. Кроме того, посмотри, твоя кожа такая бледная — тебе нужно солнце!              Профессор был настолько изводящим, что Хосок не решился перечить, хотя ему и было не всё равно предпочесть любимому делу «ковыряние в земле».              Когда он впервые столкнулся с Намджуном, на нём был заляпанный кровью комбинезон и толстые резиновые перчатки, ставшие жёлто-красными. Он, как позже узнал Хосок, помогал медсестре с инфекцией анкилостомоза, что была у одного из студентов.              Намджун ни разу не жаловался: он просто сидел, слегка раскачиваясь назад и вперёд, и болтал ногами. Он что-то напевал под нос (запоминая семейства растений, подправил Намджун), вытаскивая мелких червей из-под кожи заболевшего студента.              Как Намджун не пошатнулся от подобного зрелища, было выше понимания Хосока.              Так, он принял отделение за медицинское и только хотел спросить, правильно ли он пришёл, Намджун тут же рассмеялся с этими глупыми омерзительными ямочками на щеках.              — Да, солнце, ты в отделении садоводства. Не обращай на меня внимания, я обещаю, что никого не убивал. Ну, пока что, — произнёс он и устрашающе подмигнул.              Как будто Хосока это должно было успокоить.              Омерзительный.              Намджун до жути странный, как узнал Хосок: он, опять же, разговаривал с растениями, которых заставил посадить курс садоводства, — от рисовых полей до жасмина и суккулентов. Намджун ласкал их и шептал какие-то добрые слова, словно наполненные любовью и оптимизмом. Каждый божий день он оказывал им «поддержку» и рассказывал Хосоку, как здорово помогает общение с растениями их росту и здоровью.              Хосок же никогда не понимал Намджуна, просто кивал постоянной болтовне о том, что вредители тоже заслуживают жизни и что «они» - общество - не должны позволять зависеть от влияния экономики в отношении организмов.              — Вредители — это такие же живые существа, которые созданы природой, Хоби. Почему же мы должны их убивать?              Хосок никогда, чёрт возьми, не понимал его: ни болтовню, ни логику — не-а, ни за что.              Намджун по-детски глупый, как узнал Хосок. Долговязый, широкоплечий с коробящими ямочками, шёл так, будто владел землёй, но так осторожно, как если бы старался не истоптать посаженые цветы. Намджун звучал как грёбаный поезд и заставил Хосока проделать с ним практическую работу, несмотря на то, что никто больше из учеников не пришёл на курс.              Он нарушал сон Хосока и словно вызывал спазм в животе, когда громко смеялся, а затем прикрывал ладонью лицо из застенчивости. И, казалось, он любил получать ожоги и пугать Хосока каждый раз, когда запутывался в шнурках.              Хосок постоянно приходилось беспокоиться о том, что не сможет снова увидеться с Намджуном из-за такого количества несчастных случаев, с которыми тот сталкивался ежедневно (не то чтобы Хосок хотел видеть его — это была простая человеческая (не вредительская!) вежливость).              Только вчера, когда Хосок повёл Намджуна по магазинам за другой одеждой, кроме отвратительно милого комбинезона, тот произнёс монолог о системной «фатфобии», переходя дорогу.       Он говорил, как корпорации выбирали разные размеры продукта, что людям становилось некомфортно в своём теле от веса — это привело бы к тому, что они посещали спортивные залы, а это принесло пользу промышленному комплексу.              В неостанавливающемся бубнеже Намджун болтал, что люди, ходящие в зал, подразумевали существование обмана стройности и красоты, а это вызывало ужасающее чувство вины. Затем она отражалась на употреблении фастфуда, что приносило и пользу пищевой промышленности, и удар по здоровью человека, из-за чего следовала польза для медицины.              Не похоже, чтобы Хосоку нравилось слушать, как заговаривался Намджун, или даже заботиться о том, что он хотел сказать. Намджун оставался раздражающим. Хосок никогда бы не влюбился в такого мерзко милого человека, — не-а, ни за что — который не знал, как позаботиться о себе или завязывать шнурки.              Намджун был из тех людей, что или бесконечно говорили, или молчали так долго, что звенело в ушах. А может, он из таких типов, которые вечно слишком усиленно заботились об остальных, и улыбался так, словно весь мир лично оказал ему услугу, позволив встретиться с Хосоком. Да никогда! Не-а, ни за что!              Сейчас Хосок слушал факт, что только один процент лучших хранили основные ресурсы остального мира и «они» должны стремиться и упорно трудится в направлении революции. «Пролетариат», как любил называть их Намджун, и рабочий класс должны захватить средства производства и распределить ресурсы, чтобы их вложения имели наибольшую ценность.              — Ты бы хотел сходить со мной на свидание?              Чего? Ох, блять.              Сказанное было не от Намджуна. Хосок в полном дерьме.              Боже, почему он так сказал? Разве он не ненавидел Намджуна за то, что тот постоянно влипал в кошмарно абсурдные ситуации? Да и зачем ему делать то же самое? Он должен был остановиться, но как, чёрт возьми, ответил Намджун?              Хосок прислушался к словам того и, как ожидалось, «придурок» не услышал его, заболтавшись о реформе и революции, как Роза была «коммунистом до чёртиков», а реформизм — проклятие для существования «пролетаризма» и простой иллюзией, потому что власть всё ещё принадлежала буржуям.              — Революция всегда должно иметь первостепенное значение, Хоби!              Претенциозный крах.              Хосок был прав сразу в двух вещах: во-первых, Намджун действительно страшно глуп, а во-вторых, его профессор оказался не прав. В тишине нет красоты — она была навязчивой, и вместо этого он предпочёл слушать трепание Намджуна. Надоедливый до ужаса идиот!