Mortis

В гостиной звенит смех гостей, по фужерам льётся полногрудое красное вино. Дилинь-дилинь-дилинь — блестящий, как музыкальный треугольник, перезвон бокалов. Там, внизу, продолжается праздник, здесь же стоит тишина. Пепельно-голубая краска на досках местами пошарпана, мрак обнимает пару соломенных кресел и столик между ними. Марта слышит копошение за стеной — не прошло и пятнадцати минут — и глазами находит подвесную лампу. Язычок пламени неохотно облизывает фитиль затосковавшей свечи, мелко трещит. В дверях появляется бабушка. — Детка? Ты чего сп’гяталась? — обеспокоенно спрашивает она. — Тебе не пон’гавилась наша компания? — Нет, mamie, что ты… — Марта кутается в плед и опускает подбородок на колено. — Просто захотела… — отговорка до ужаса избитая, оттого она и морщится, — побыть одна. — Я могу 'газогнать всех по домам, одно твоё слово!.. — Габриэлла машет бокалом в сторону окна и спускается по ступеньке. Её чёрные домашние сабо без задника щёлкают по пяткам. — Не нужно, правда. Вечер замечательный. Марта искоса приглядывается к бабушке, поражаясь её выдержке. В этой женщине силищи, как у мустанга. Она уже перестала считать количество выпитых ею бокалов, но точно знала — в мире нет ни одного человека, более уверенно стоящего на ногах. — Это всьё Эва! — недовольно резюмирует Габриэлла. Она опадает в кресло рядом и подкидывает на носке туфлю. — 'Газвела свою д’гаму, ты её побольсче слусчай! Любовь, ох! — цокает. — На мужсчин полагаться нельзя, уж я-то знаю. Твой дедушка, земля ему пухом… — Он умер?! — Марта от неожиданности подскакивает на месте. Бабушка замолкает, но секундой позже отмахивается. — Че’гт его знает, хотьелось бы. Марта с облегчённым вздохом прикладывает к лицу ладонь. — Вот дури в тебе… — и поражённо усмехается. На душе становится несколько легче. Даже в таких серьёзных вещах бабушка умудряется юморить. — Не об том 'гечь! — съезжает с темы Габриэлла. Она качает ребром ладони на уровне груди. — Все мужсчины обаятельны, когда им нужно. Но только дьело дойдёт до обьязательств, пиши п’гопала! Так и у менья было. Не успела я сообщить 'Гича’гду, что бе’геменна, а его уже и пятки све’гкали! Никакой надьёжи! Марта покрутила бокал за ножку, глядя, как свет бликует на начищенном стекле. Своего дедушку она даже в лицо не знала, Габриэлла не имела сентиментальной привычки хранить колдографии. Те, что были, она разорвала и выкинула сразу же, как дедушка её бросил, чтобы «глаза не мозолил». Это было вполне в её стиле — выбрасывать за порог все, что хоть сколько-нибудь причиняло боль. Потому и в новых отношениях Габриэлла не задерживалась надолго. Собирала мужчин, как гербарий, образец цветка, бесплотный эталон, который и нужен лишь для того, чтобы любоваться, изучать и — желательно — не трогать. Бабушка принимала ухаживания, но поклялась, что ни один мужчина не услышит от неё заветное «да». Марта пыталась представить, насколько сильную обиду нанес ей дедушка своим уходом, раз она до сих пор о нём вспоминает. — А как же Патрик? — задумчиво спрашивает она. — А что Пат’гик? — Mamie… — закатывает глаза Марта. — Вот ты же спишь с ним? — Чего это? — искренне удивляется бабушка. — Нахалка! Конечьно, нет! — Но мне показалось, между вами что-то есть, разве нет? — Марта непонимающе хмурится. Габриэлла вздыхает. — Детка, ты есчо так мала и наивна… — она снисходительно улыбается, понимая, откуда ветер дует. — С такими мужсчинами, как Пат’гик и Николай, секс очень кова’ген. Втьянешься и не слезешь. Марта озадаченно смотрит на плинтус. Перед глазами стоит картинка, как бабушка в позе наездницы ублажает свою очередную пассию. — Я не понимаю, — она моргает, дёргает головой и поворачивается в кресле. — Не получьится с ними, чтобы 'газ и забыла, — объясняет Габриэлла. — Посмот’ги на них. Не ведись на балагу’гство Пат’гика и ск’гомность Николая, они се’гьёзные, к’гоха. Им нужна та, кто будет чистить пе’гышки на их к’гыльях, а я не хочу вить гнезда, — она пригубливает вино. — Любовь сильно пе’геоценена. У менья есть возможность быть с ними в хо’гоших отношениях, а секс я найду в д’гугом месте, и самый 'газный. Вот п’гедставь: ты влюбьилась, у вас всё зак’гутилось, а тут — на тебье! У него чьлен похож на г’гиб! Марта задирает голову и смеётся. — А я могу указать на две’гь и… Следуюсчий! — Ты в курсе, что ломаешь мне психику? — Ой, скажешь тоже, ломаю! — Нет, я серьёзно! А задница этого… Как его… — Марта щёлкает пальцами. — Тома? Тима? — Какая задница?! — ужасается Габриэлла. — Ау! Склероз? — издевается Марта. — Был у тебя один, я с утра в большую ванную зашла, а он с голым задом бороду бреет! Он ещё тогда остался на завтрак. И знаешь, мне было очень неловко, потому что с его задом я познакомилась раньше, чем узнала имя! Бабушка хохочет. — На менья находит затмение, когда я вижу мужскую задницу! Какое там дьело до имени? — Потрясающе, бабуль, — Марта с улыбкой трёт переносицу. — И почему я до сих пор удивляюсь? Габриэлла отсмеивается, утирает уголок глаза. — Задница-то хоть к’гасивая была? — Даже не спрашивай меня об этом, — Марта выставляет ладонь в её сторону. — Тогда 'гасскажи мне о том мальчишке! — Габриэлла весело топает. — О каком? У меня же их два, — Марта хитро сощуривается. — Да будто я тебья не знаю! — восклицает бабушка. — Память у менья на любовников пусть и ни к че’гту, но я п’гек’гасно помню, как ты била помешана на сынишке этих Малфоев… Марта опускает глаза, делая вид, что поправляет плед. — Каждый 'газ, когда мы видьелись, у тебья была только одна тема для 'газгово’гов… — Габриэлла делает паузу и издаёт короткий смешок, словно вспоминает нечто забавное. Она начинает размахивать рукой, талдыча: — Д’гако! Д’гако! Д’гако! Марта прыскает в бокал. Было дело. — И вот это твоё «юный мисте’г Малфой», — бабушка делает губы бантиком, берётся за подол платья и важно задирает голову. — Тью, тью, тью! — она драматично хватается за сердце и стонет. — Я думалá, это никогда не закончится! Какой он тебе «мисте’г Малфой», к’гошка ты моя?! — Это не я придумала! — сквозь смех отвечает Марта. — Конечьно, не ты, — недовольно отмахивается бабушка. — Всё твой папаша… — она с тоской глядит на бокал и делает ещё глоток. Улыбка сходит с лица Марты, но Габриэлла быстро берёт ситуацию в свои руки. — Ну, что он натво’гил? — оживляется она. — Давай 'гассказывай! — и хлопает себя по колену. Марта покорно сползает со своего кресла, чтобы пристроиться у ног бабушки. Габриэлла оглаживает её волосы, когда она кладет голову ей на колени. — Выражаясь твоими словами… — неохотно тянет Марта. — …наверное, общипал мне крылья. — Не муд’гено, — женщина фыркает и презренно выплевывает: — Malefoy… У них на 'году написано бить ме’гзавцами. — Наверное… — Марта задумчиво хмурится, пальцем подцепляя щепку в полу. — А конк’гетика сегодня будет или нет? — Да мне нечего рассказывать, бабушка, — пытается увильнуть она. Старческая ладонь шлепает Марту по плечу, якобы «не темни мне тут». — К’гошка, вот с кем, как не со мной отк’говеничать? Кто тебья поймёт и выслусчает, ок’гомя 'годной бабулéчки? И это правда. Габриэлла единственная, от кого Марта никогда не хранила секретов за исключением тех, что были связаны с отцом. Между ним и бабушкой в отношениях всегда присутствовал холод. Поступок Ричарда нанёс свой отпечаток и здесь. Когда однажды Марта спросила, как выглядел её дедушка, Габриэлла сказала лишь: «посмотри на своего отца». Он нещадно напоминал ей о неслучившемся супруге, как натертая мозоль, и всё своё детство подрастающий Маркус провёл в окружении гувернанток, на которых Габриэлла не жалела денег. Но любовь не исчислялась валютой. — Не канючь, — предупреждает Марта. Она делает глоток вина, чтобы перекрыть путь откровениям. Вспоминать о произошедшем больно, гортань сводит спазмом, как перетянутыми гитарными струнами. Но Габриэлла не любит отказов. Она начинает капризно потряхивать ногой, и Марта бьётся зубами об ободок бокала. — М, боже! — она стирает с подбородка пролитое вино. — Какой же ты ребёнок! — и возмущённо смотрит на бабушку. — Одна во’гчливая бабка уже сидит нап’готив, и я не соби’гаюсь пополнять этот мавзолей! — важно отвешивает Габриэлла. — Да с тобой по-другому никак! — Марта ставит фужер на позади стоящий столик и недовольно вздыхает. — Всё просто, бабушка. Он увидел мои шрамы. — Oh mon Dieu… — с досадой шепчет Габриэлла. Её платье шелестит, щёлкает крышка портсигара. — Подсоби. Марта поворачивает голову, кончик сигариллы под её взглядом начинает тлеть. Комнату наполняют запахи свечного воска и табака. Габриэлла прячет портсигар в пышном лифе и, выпустив дым, напряжённо спрашивает: — П’гедпочитаешь кусачьки или п’госто наколдуем ему маленький член? — За кусачки нас посадят, — пасмурно отвечает Марта. — Пусть поп’гобуют! Я за тебья костьми лягу и скажу, что я тебья принудила! Марта поджимает губы. Бабушка по-новой затягивается, а ей в голову лезут озвученные сроки — два года — за убийство отца. — Mamie… — собравшись, зовёт она. — Я могу тебя спросить? Габриэлла медлит и после отвечает коротко: — Ну, — с толчком воздуха. Голос её обретает жёсткие черты. — Почему ты не пыталась меня забрать? Позади раздаётся тяжёлый вздох. — Я всё надеялась, что ты не сп’госишь. Ты знаешь, я не люблю бить вз’гослой бабкой, — печально произносит Габриэлла. Марта хочет обернуться, но она придерживает её голову и вновь укладывает себе на колени. — Позволь мне хотья бы в этом сох’ганить достоинство, le poupon… — она начинает гладить Марту по волосам, уводя от себя внимание, и крепче затягивается сигариллой. Марта думает, что ей нужно собраться с мыслями, поэтому не торопит. Смотрит в окно, положив под щёку ладонь. Бабушка тихо шмыгает. Плачет? Марта не помнила, чтобы Габриэлла хоть когда-нибудь грустила и уж тем более плакала. Она пыталась убедить себя, что ей только кажется, но звуки, доносящиеся сверху, были влажными. Повернуться сейчас и увидеть залитое слезами лицо бабушки было страшно. А представить, что она скажет — и того хуже. Ранее они не обсуждали то, что произошло. Во многом из-за самой Марты, которая строго следовала наказу отца не рассказывать об этом ни одной живой душе. Она не думала, что кто-то способен ей помочь. Она была ребёнком и не могла представить, как ей выпутаться из этой паутины. Полагалась на заверения отца, который утверждал, что всё исправит. Когда же бабушка узнала обо всём сама, Марта оказалась не готова к её реакции. Но сейчас, спустя годы, хотелось узнать, почему Габриэлла поступила так… Как поступила. — Выпей вина, — глухо советует Марта. — Да, точно… — слова Габриэллы булькающие, нечёткие. Она топит окурок в пепельнице, суетливо возится с бутылкой, громыхает по столу. Марта виновато прикрывает глаза. Плачет. Она плачет из-за тебя. — Я питалась, к’гоха, питалась… — наконец слабо отзывается бабушка. — Но ты так многого не знаешь, ma chérie. Ты помнишь, как ты п’гинимала ванну? — Помню… — почти шепотом отвечает Марта. — Когда ты била маленькой, ты любила, чтобы я сидела с тобой через пе’гего’годку… Ты ходила за мной, как хвостик, такая моя к’гошка, — Габриэлла прикладывает ладонь ко рту, а Марта печально улыбается уголками губ. — Как будто всьегда боялась, что я уйду, и п’госила с тобой 'газгова’гивать. Ты лопотала с такой ско’гостью, что все слова кове’гкала. Плескалась с этим своим ковсчиком и могла сидеть в ванне, пока вода не становилась холодной. Главное, чтобы я била рядом, — она кивает самой себе. — А потом… — голос подводит, Габриэлла прокашливается. — Всьё как-то пе’геменилось. Ты пе’гестала меня звать, пе’гестала п’госить посидеть с тобой. Ладно, думала я, дети 'гастут, вд’гуг начала стесняться? Но я как-то подсмот’гела, п’госто чтобы убедиться, что у тебья все хо’гошо… А у тебья… — она шмыгает носом, всхлипывает. Марта беспомощно жмётся к ногам бабушки, пытаясь унять её дрожь. — На твоей маленькой спин…ке… Эти ш’гамики… — на последних словах Габриэлла почти скулит. Марта жмурится и крепче обнимает её колени, потому что она вдруг заходится в безудержном плаче. И болит. Вся болит. Марта чувствует это агонией в собственной груди. — Я, 'газумеется, давай сп’гашивать, что п’гоизошло. А ты возьми и забейся в угол с к’гиками «не т’гогай, не смот’ги!», — бабушка истерически повышает голос, мажет ладонью по носу и щекам. — Я связалась с Ма’гкусом, запе’гла тебья в комнате, чтобы, не п’гиведи Господь, этот ублюдок тебье ничьего не сделал! А он наставил на менья палочьку!.. Марта вскинула голову, предчувствуя худшее. Она в ужасе уставилась на бабушку, но та собрала с её щек обронённые слезинки и быстро, успокаивающе добавила: — Нет, нет… Он использовал на мне Обливиэйт… Впоследствии он дьелал это постоянно, — Габриэлла с усилием улыбнулась, глядя на внучку сверху вниз. — Вот только заклинатель из него всьегда был никудышный. Я застала его в’гасплох, — она решительно кивнула, — он испугался и допустил ошибку. Но потом, когда ты п’гиходила, исто’гия повто’гялась. Я до сих по’г себя виню, что… Бабушка торопливо сползла с кресла, садясь на пол рядом с Мартой. Обняла её, прижала к своей груди и крепко поцеловала в макушку. — Mon Dieu, я п’гедставить не могу, че’гез что ты п’гошла. Ты ведь всьё помнила, а я нет… И я снова, ду’га такая, п’гишла к тебе в ванную. Ты и так была одинокой, детка, а тут есчо я, не понимающая, в чем дьело. Сколько 'газ ты плакала, я и не вспомню. А ты так к’гичала на менья тогда… — Я не понимала, почему ты спрашиваешь и делаешь одно и то же… — в шокированном осознании промолвила Марта. — Ты сказала, что я над тобой издеваюсь, — бабушка всхлипнула, брови её изломились. — Да чтобы я, да хоть 'газ!.. — надрывно начала она. Марта, побледнев в лице, пускала слёзы на её платье. — И вот тогда я стала всьё записывать. Всякий 'газ находила по дому свои записки, — она выдохнула и ткнула пальцем в воздух. — «Дата. Два ш’гамика.» «Дата. Т’ги ш’гамика». А в голове пусто. Я не могла поньять, откуда бе’гутся эти записки, воспоминания были непонятными вспышками, и я те’гялась во в’гемени. На последних появилась надпись «не выб’гасывай». Мне ст’гашно было гадать, как много я упустила. Потом поняла, что натво’гил Ма’гкус. Я хотьела пойти в Министе’гство, посадить его, получить опеку, но он сказал мне, что это бессмысленно, — она презрительно скривилась. — Он уже поднимал на менья палочьку, и я боялась, что он не погнушается использовать на мне Аваду. Но Ма’гкус п’гедложил д’гугое… Он поклялся, что больше не станет сти’гать мне память, и я п’годолжу видьеться с тобой, один он всьё 'гавно плохо сп’гавлялся. Он сказал мне «не лишай менья самого до’гогого, что у менья есть, я все исп’гавлю». Если бы я восп’готивилась, он бы п’госто заб’гал тебья. Увёз, чтобы я не нашла, у ньего были связи. Поэтому я… — Согласилась… — догадалась Марта. Она невидящим взором уставилась перед собой, отказываясь верить в происходящее. Её пальцы соскользнули с бабушкиного платья, руки повисли плетьми. — П’гости меня, 'годная… — Габриэлла захныкала с новой силой, укачивая в объятиях внучку. Марта чувствовала поцелуи на своей макушке, но не реагировала. Слышала бесчисленные, заикающиеся «п’гости», но отключила слух. — Детка, сколько их сейчас? — спросила Габриэлла, за плечи отнимая от себя Марту, чтобы посмотреть в её лицо. — Двенадцать… — смотря куда-то сквозь, механически ответила она. — Двенадцать… — повторила за ней Габриэлла. Она поджала дрожащие губы, ласково закрутила локон Марты, и всё кивала, кивала, кивала… Крутила в голове: двенадцать, двенадцать, двенадцать… Двенадцать страшных шрамов на теле твоей внучки. И ты ничего не сделала, чтобы его остановить. Она должна тебя ненавидеть. Габриэлла повесила голову и зарыдала. Марта сфокусировалась на ней. — А мама?.. — сдавленно спросила она. — Что «мама»? Что «мама», до’гогая? — торопливо переспросила бабушка. Она выпрямилась, утёрла лицо, сгребла её ладони в свои. — Гово’ги со мной, милая, только не молчи. — Моя мама, — повторилась Марта, темнея глазами. — Любила ли. Меня. Моя. Мама? У Габриэллы от её взгляда мурашки пошли по коже. — Я не уве’гена, к’гошка… — честно, но неохотно призналась она. — Фло била бьезумна, я поньяла это только потом. Я одоб’гила их с Ма’гкусом союз, ведь что, казалось, может быть лусче, чьем полук’говный, свободный союз? — Габриэлла несмело улыбнулась, но Марта не поменялась в лице. — Она била так п’гек’гасна в Па’гиже, познакомилась с Ма’гкусом на своих каникулах. Училась в каком-то униве’гситете, такая душка, п’гиняла его бьез оглядки. Но у Ма’гкуса била тьемная сто’гона, это я виновата, что не доследила. Когда Люциус Малфой появился на вашем по’гоге и стал п’гедлагать Ма’гкусу 'габоту, она сказала мне, что с ним в ваш дом пришло зло. Я думала, что она себья нак’гучивает, но Ма’гкус снова увлёкся тьёмной магией, а она пусть и магла, но такие весчи чувствует. Она долго уп’гашивала его п’гек’гатить обсчение с Малфоями, но он не послушал. А она всьегда била несколько впечьятлительной, и не сми’гилась с тем, что Ма’гкус поставил вас на вто’гое место. Она уже била с большим животом, когда по’ганила себья. — Поранила себя?.. — уточнила Марта, прикрывая глаза. Ладонь инстинктивно легла на живот. — Ты хочешь сказать, она… — По’ганила свой живот, — всхлипнула бабушка. Марта медленно сделала вдох, воздух застревал где-то в трахее. — К’гошка моя, мне очень жаль… Я думаю, что мама питалась тебья защитить, но сдьелала это неп’гавильно. Я не защищаю её, не защищаю себья, мы все виноваты пе’гед тобой, и эту вину мне никогда-никогда-никогда не искупить. Твоя мама запуталась. Твоя магия не п’гоявлялась, и ты так ст’гашно больела, что Ма’гкус всьё в’гемя сидьел у твоей постели. Боялся её пускать, а ты хотьела к маме. П’госила, чтобы она читала тебье сказки. Они с Ма’гкусом потье’гяли всье. Он зациклился на том, что женился на магле, кото’гая испо’гтила тебье жизнь, и ве’гнулся к Малфоям и чё’гной магии. И Фло п’госто не вынесла этого, понимаешь? То, от чьего она бежала, настигло её. Змея укусила себья за хвост, — Габриэлла склонила голову вбок, с несчастным видом глядя на внучку. — Поэтому она снова попыталась убить меня? — грудь Марты тяжело вздымалась. — Как… Умирающее животное?! — она усмехнулась, зло сверкнула глазами. — Не гово’ги так п’го себя… — бабушка вновь потянулась к ней в желании обнять, но Марта вывернулась. — А как мне говорить?! — она повысила голос, и Габриэлла вздрогнула. — Скажи мне, как?! — Она хотьела защитить тебья от Ма’гкуса… — слабо оправдывалась бабушка. Марта вскричала: — Да если бы не она, я была бы здорова! — Если бы не я, ты была бы здо’гова! — в ответ выкрикнула Габриэлла. Она резко умолкла, испугавшись собственного голоса и уже тихо произнесла: — Это я воспитала Ма’гкуса, — ладонью хлопнув себя по груди. — Это я не доследила, это я не… п’гедотв’гатила! Я по’годила его! Вини и ненавидь меня! Я ненавижу себья каждый день и всьё отдала бы, чтобы это исп’гавить! — Хочешь, чтобы я тебя ненавидела?! — с вызовом спросила Марта. — Не хочу, — мотнула головой Габриэлла. — Но ты имеешь на это полное п’гаво, и если… — ПРЕКРАТИ! — рявкнула Марта и зажмурилась. — Я так больше не могу! — она отвернулась от бабушки и зарылась пальцами в волосы. Судорожно выдохнула, сделав губы трубочкой. Диафрагма, как заржавевший прибор силилась работать. Сердце колошматило. Габриэлла старалась сдерживать всхлипы, идущие от разбитого сердца. Марта злилась и пыталась их игнорировать. — Ты хотя бы любила меня?.. Или всё это, — она взмахнула рукой, — из-за грёбаного чувства вины?! — Как тебья можно било не любить?.. — тихо заговорила бабушка. — Я любьила тебья всьем се’гдцем с пе’гвого же дня, и никогда с тобой не п’гитво’гялась… Эти чувства я унесу с собой в могилу. — Не утруждайся, я буду первой, — грубо бросила Марта. — О чьём ты гово’гишь? — осторожно поинтересовалась Габриэлла, с испугом глядя на её спину. — Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю, — иронично отозвалась Марта. — Круциатусу сопутствует ускоренное отмирание клеток мозга. Даже если я доживу до пятидесяти, то вряд ли останусь в своём уме. Я видела пациентов в Мунго. Мужчину с отскочившим Обливиэйтом пытаются вылечить уже третий год, но всё бестолку. — Мы найдём д’гугую больницу… — Я не хочу провести всю жизнь по больницам, бабушка, — раздражённо выдохнула Марта. Она провела по лицу с такой силой, будто желала стереть не только слёзы, но и всю себя целиком. Габриэлла молчала. — Что мне делать?.. — обречённо спросила Марта. — Вся моя жизнь — сплошное дерьмо… Я как будто раз за разом пробиваю стену, но за ней появляется другая. У меня… — она горько усмехнулась. — Чёрт возьми, у меня никогда не будет детей, ты в курсе?! Я и не хочу их сейчас, но осознавать, что мне даже не дали выбора... — Марта осекается, давится словами и стискивает на груди платье. Морщится, непонимающе ведёт подбородком, глотает слюну, но та прокатывается по гортани и застывает ещё большим комом. Марту охватывает ужас, она не может даже моргнуть. Комнату начинает трясти, как большую коробку, всё перед глазами скачет. Габриэлла понимает, что что-то не так, разворачивает Марту к себе, одной рукой притягивает её к своему лицу за затылок, другой прикладывает её ладонь к своей груди. — Не надо, детка, — моментально собирается она и членораздельно говорит: — Дыши вместе со мной, — Габриэлла устанавливает с ней зрительный контакт, надувает щеки и громко выдыхает, демонстрируя, что ей нужно делать. — Это не ст’гашно, видишь? Я тут. Вдо-о-ох. И есчо раз вы-ы-ыдох. Марта задыхается, старается повторять за ней, под дрожащей ладонью ощущая беспокойный ритм сердца бабушки. Обе сидят, почти прижавшись друг к другу лбами и дышат под ритм. Так проходит около десяти минут, пока паническая атака не отступает. Лёгкие начинают вентилироваться. — Всьё у тебья будет, детка… — нежно обещает Габриэлла, приглаживая внучку по волосам. — Всьё будет. И п’гинц на белом коне, судьбоносный пода’гок, помнишь, Эва сказала? Она 'гедко ошибается. — Ещё она сказала, что у меня нет будущего… — сипло отзывается Марта, гипнотизируя взглядом цветочный узор на платье бабушки. — Нет, нет, нет… — ласково заверяет Габриэлла. — Это не так. Здесь у неё что-то пошло не так, — она аккуратно заправила прядь волос Марты за ухо. — Ты как никто д’гугой заслуживаешь счастья. Этот ми’г сго’гит дотла, если погубит тебья. Это несп’гаведливо, ты слышишь? А как мы поступаем с несп’гаведливостью? — Боремся… — заученно, не осознавая смысла сказанного, отвечает Марта. — Вы’гывай свое когтями, ласточка, — бабушка легонько встряхивает её, пытаясь вернуть к реальности. — Ты поньяла меня? — Поняла… — Марта моргает, всё ещё несколько потерянно глядя на неё. — Вот и умница. Ты со всем сп’гавишься. Всьегда сп’гавлялась, без чьей-либо помосчи. Что нам эта е’гунда и этот твой тюфяк?! — Габриэлла заулыбалась. Марта посмотрела на неё с наивной надеждой, сделавшись похожей на котёнка. — Будет у тебья свой белый п’гинц… — Ты хотела сказать «на белом коне»?.. — жалко улыбнулась Марта. — Да, да, на белом… — отмахнулась бабушка. — А белый он будет или че’гный, какая 'газница… Главное, чтобы ты била счастлива. Марта поразмыслила над её словами, шумно вздохнула и потянулась к столику за бутылкой вина. Габриэлла охотливо схватила со стола фужеры. — Так мне… — Габриэлла неловко кашлянула, глядя на то, как внучка наполняет оба бокала. — 'Газогнать гостей, детка? Марта задумалась и медленно качнула головой. — Не надо. Я не хочу убегать. И мне надо извиниться… — она сделала большой глоток вина, прижала рукав платья к губам, надув щёки. Бабушка непонимающе нахмурилась, тоже делая глоток и глядя на неё поверх своего бокала. — Это пе’гед кем это? — Перед Николаем, — неловко пояснила Марта. — Я подумала о нём не слишком хорошие вещи, и он это понял. Не знаешь, он танцует? — Тебье точно не откажет. Он об’гадуется, уж очень тянется к детьям. — Тогда сделаешь мне одолжение?.. — Для тебья — всьё, что угодно! — с готовностью возвестила Габриэлла, поднимая бокал. Марта грустно хмыкнула, поглядев на её поплывший макияж. — Мне «всё» не надо. Поможешь наложить чары преображения и спуститься по лестнице? Бабушка округлила глаза, уставившись на неё, а затем расхохоталась. — Ты сколько выпила, мадемуазель?! Марта усмехнулась и откинулась назад, чтобы лечь на пол. — Много. У меня в планах выпить весь твой винный зал. — Вставай в оче’гедь! — Габриэлла шлепнула её по бедру и улеглась рядом. — Давай полежим так ещё пару минут… — помолчав, тихо сказала Марта. — У меня голова кружится. — Нет, детка… — протянула Габриэлла. — Это п’госто ми’г в’гащается вок’гуг тебья… — Ты пьяна в стельку… — поражённо прошептала Марта. — Нет. Ты — цент’г Вселенной, к’гоха. П’госто ми’г этого есчо не понял. Марта повернула голову, чтобы посмотреть на бабушку. Она поступила так же. Слова Габриэллы казались пьяным бредом, но от них в груди становилось тепло и больно одновременно. Она понимала, что это ложь. — Я никогда не смогу на тебя злиться, бабушка… Даже если бы хотела, — тихо призналась Марта. — Ты всё, что у меня есть. — Я знаю… — кивнула Габриэлла, глаза её всё ещё были влажными. — Но ты можешь. Иногда. Чтобы твоя бабка не 'гасслаблялась. — Плоха-а-я бабушка, — Марта постаралась придать своему лицу осуждающее выражение. — Да, вот так… — подыграла ей Габриэлла. — Я уже чувствую душевные те’гзания… — она прищурилась, приближая своё лицо. — И за что ты упала на мою голову! Неблагода’гный под’госток! — Уже чувствуешь себя взрослой? — улыбнулась Марта. Габриэлла шмыгнула носом и прислушалась к своим ощущениям. — Нет, это какое-то… — задумчиво протянула она. — Как ты гово’гишь? Х’генова? — Хреновое чувство? — Точно. Х’ге-но-вое!

***

Танцы закончились ближе к полуночи, бал длился около шести часов. Свет в доме померк. Драко вытянул из-под ворота платок, закинул пиджак на створку напольного зеркала и брезгливо повёл плечами. Засаленная рубашка ощущалась на теле наждачкой. Вся его одежда пропиталась запахами: пудровыми, цветочными, мускусом от пота и женским лаком для волос. В своих он уже углядел чьи-то блёстки. Не иначе, как с публичного дома вернулся. Хотелось тотчас соскобить с себя грязную личину, как старую кожу, но прежде, чем погрузиться в горячую ванну, Драко предстояло разобраться с одним неразрешённым делом. Он быстро спустился по боковой лестнице, устеленной тёмно-синим ковром, заглушающим его шаги. Нарциссы не было в комнате. Он постучал, прежде чем войти в родительскую спальню, но она оказалась пуста: ни отца, ни матери. Нарцисса так же не заходила в свои личные покои (в таком большом особняке у каждого был свой уголок для уединения), поэтому Драко четверть часа плутал по нему в поиске признаков жизни, пока не догадался выскочить на улицу. Снег захрустел под подошвами. Прячась от холодного ветра и вжав голову в плечи, Драко помчался в сторону оранжереи. Там, за мутным стеклом, маячило масляное пятнышко света. Драко потоптался у входа, сбивая с ботинок снег, и распахнул дверь. Мать меланхолично обирала завядшие розовые лепестки и даже не заметила, как он вошёл. — Мам?.. — облако пара растворилось в воздухе. Нарцисса подняла голову, нити её золотых серёг качнулись. Даже не переоделась. В его глазах застыл немой вопрос. — Скрываюсь, — объяснилась Нарцисса с неловкой, несвойственной ей улыбкой. Она поправила на плечах меховую накидку. — От меня или от отца?.. Нарцисса опустила руки на стол перед собой и промолчала. От обоих, — подумал Драко. Как бы то ни было, позволить себе уйти он не мог: не то время, чтобы оставлять мать в одиночестве. Он не уснёт, если не проконтролирует её. Ей придётся простить его настойчивость. Драко неспешно приблизился и прислонился к краю стола. Рядом с палочкой для рыхления земли и пакетиком мульчи лежал знакомый бутылёк с зельем. — Муки выбора? — с пониманием поинтересовался он, опуская глаза на свои ботинки. — Ты ведь не принуждал её, верно?.. — вместо ответа тихо спросила Нарцисса. Драко нахмурился, но качнул головой. — Нет. Мать вздохнула, будто бы от этой новости ей стало легче. — Конечно, нет, — сказала она скорее себе, чем ему. Драко украдкой взглянул на неё. — Мне нужно было это услышать. Понимаешь, она всегда такими большими глазами на меня смотрела… Оттого было ещё тяжелее выносить её присутствие здесь, — последнее Нарцисса произнесла совсем тихо. Она опустилась на высокий табурет, села в позу герцогини, соединив ноги и чуть сместив их в сторону. — Думаю, в глубине души я хотела найти повод, чтобы выгнать девочку отсюда. — К чему ты клонишь? — осторожно спросил Драко и всмотрелся в её лицо. — Ты мне скажи, — Нарцисса тут же нашла его взглядом. Было в её тоне что-то такое, отчего он смекнул: она всё знает или, по-крайней мере, догадывается. — Я понимаю, что сейчас она уже взрослая и сама может принимать решения, — мать снова отвела глаза, — но не могу перестать терзаться чувством вины. Она была всего лишь ребёнком. Не могу представить, чтобы нечто подобное произошло с тобой. Драко решил умолчать о том, что смерть домовика — не самая худшая часть в биографии Марты. На фоне пыток Круциатусом, о которых никто не знал, поделиться своей кровью ради благополучия одного человека было бы для неё мелочью. Если не подарком. Облегчить страдания другого — что, как не это двигало Мартой тогда, в Башне Астрономии? Она не раздумывая согласилась помочь, зная, чем это может для неё обернуться, и совсем ничего не попросила взамен. Драко не был уверен, что, окажись он на её месте, поступил бы так же. Он вообще сомневался в том, что выжил бы, не говоря уже о состоянии своей души. Марте каким-то образом удалось уцелеть. Любезность, конечно, вышибло, как палкой, но сердце у неё осталось открытым. Он успел его рассмотреть. И разбить. Нарцисса протянула к нему руки, и Драко подошёл ближе. Присел перед ней на корточки, взял её ладони в свои. — Она не стала бы тебя винить, — заверил он. — Бездействие — хуже преступления, Драко, — заметила Нарцисса. — Ты не сделала ей ничего плохого. — Но и хорошего тоже. — Напротив, — Драко несогласно качнул головой. — Она, вроде как, пыталась на тебя равняться. Смотреть на это было смешно, но… — он задумчиво хмыкнул. — Ты был не менее смешон, выпячивая грудь всякий раз, когда она была у нас дома, — поддела его мать. Драко поморщился, припоминая. — Н-да. Наверное… — он опустил глаза. — Но тебе не стоит так переживать. Ты делала всё, чтобы защитить нашу семью. Она это поймёт, как поняла меня, когда согласилась помочь. От уверенности, которым сын наделил каждое своё слово, Нарцисса тоскливо улыбнулась уголками губ. — Ты хорошо её знаешь, — обычно так сообщают о чем-то неизбежном. Смиренно. Мать не задала вопрос, а озвучила аксиому, не требующую доказательств. Оттого Драко и замолчал. Ему вдруг подумалось, что не имеет значения, что он скажет дальше: материнское сердце, как говорила Нарцисса, никогда не подводит. — Мы просто знакомые. — Я растила тебя, Драко, — прозвучало не утверждением, а требованием. «Не лги мне». А как насчёт перестать лгать мне, мама? Я уже не ребёнок, — подумал он, но озвучивать не стал. Вместо этого сидел и прятал глаза, как пойманный за руку преступник. Провинившийся. Он боялся посмотреть на мать и увидеть, что она в нём разочарована. Представлял её в роли королевы, что вот-вот прикажет отсечь ему голову. Что для матери было бы страшнее? Узнать, что он влюбился в девчонку из прошлого или что он с ней спал? О первом варианте Драко рассуждал, конечно, чисто гипотетически. — Я хочу, чтобы ты пообещал мне, что не наделаешь глупостей, — негромко заговорила Нарцисса. — Не трать свою любовь на девушку, с которой у тебя нет будущего. — Я и не планировал, мам, — глухо откликнулся Драко, не поднимая глаз. — Ты ошибаешься на мой счёт. И почему она даже не злится на него? От этого он чувствовал себя ещё более скверно. Драко думал, что всякой выдержке приходит конец, а тут такой подходящий случай… Но мать и сейчас отреагировала достойно. — Хотелось бы в это верить. Мы не знаем, способно ли проклятие затронуть тебя. Редко когда оно переходит по прямой родственной линии, чаще всего поражает через поколения. Маркус предполагал, что это может коснуться твоего ребёнка, ведь он тоже отчасти будет Блэк. — Но разве проклятие бабки не было на уровне предсмертной записки? Вы говорили, что с течением времени оно может ослабнуть или вообще потерять свою силу, — Драко машинально провёл пальцем по обручальному кольцу матери. С его внутренней стороны имелся секрет — выгравированная на латыни надпись «Serva me, servabo te». Родители обновили кольца с его рождением. — Может и так, но здесь нельзя быть полностью уверенным, — ответила Нарцисса. — Я не хочу искать утешения в том, что мой внук или внучка могут попасть под его действие менее фатально, чем я. Но я уже спал с ней. Что, если поздно что-либо менять? — У нас всё равно будет зелье, — Драко со вздохом поднялся, осмелившись взглянуть на мать. Он старался не думать о том, что этими словами пытался утешить скорее себя, чем её. — И отец продолжает поиски. Всё будет хорошо. Де Веллер даже необязательно работать с нами. Достаточно найти того, кто… — Согласится пожертвовать свою кровь? — закончила за него Нарцисса. Драко замер, изменился во взгляде, но на выдохе твёрдо ответил: — Да. Всё-таки догадалась. Но как? — Я подозревала, что это возможно, — кивнула Нарцисса. — Иронично, правда? То, от чего я должна бежать, как от огня, меня и спасает. — Огонь призван не только обжигать, но и согревать, — Драко посмотрел на тлеющую в фонаре свечу. Пламя лениво танцевало на фитиле, память выхватила образ той, что одним взглядом рождала огонь. — Всё яд, всё лекарство, и то, и другое определяет доза, — внезапная глупая идея заставила его прищурить один глаз. Пламя насмешливо сверкнуло искоркой и больше — ничего. — Не спрашивай, откуда я это знаю, — Драко опомнился и вернул внимание матери. — Ваш Маркус нашёл в магии лазейку. — Не пойму только, почему это работает, — Нарцисса тактично опустила прочие вопросы. — Нам не подходит ни магловская кровь, ни кровь полукровного. — Де Веллер говорила что-то про волшебную эссенцию. У декана взяла центрифугу… — Драко пятернёй зачесал назад волосы и раздражённо оскалился. Проклятье, этими речами он только глубже себя закапывал! — Суть источника не меняется, но так её можно использовать. — Поняла, — коротко ответила мать. Она перебрала пальцами по столу и негромко позвала Элди. Драко же хмуро уставился в сторону. — Мэм! — старая домовиха аппарировала в оранжерею и с готовностью протопала к столу. — Будь потише, Элди. И принеси всё необходимое, — раздала указания Нарцисса. — О, я могила, мэм! — с охотой отозвалась та и ретировалась. — А ты разве не так его принимаешь? — Драко метнул озадаченный взгляд на флакон, затем — на мать. — Вашу левую руку, мэм… Ответить Нарцисса не успела, да и нужды в этом уже не было. Стоило увидеть Элди с валиком и металлической коробочкой, как Драко понял всё без слов. — Так зелье работает лучше, — сочувственно пояснила Нарцисса, заметив испуг на лице сына. Элди откинула крышку коробки: там нашёлся жгут и винтажного вида шприц с двумя кольцами для пальцев. Выглядел он нихера не безобидно. — Можешь не смотреть, — мать словно угадала его мысли. Драко застыл, наблюдая за подготовкой к процедуре. — Нет, — он сложил руки на груди и с серьёзным видом, заставляя себя, уставился на то, как Элди выполняет свою работу. Как чпокает пробкой. Наполняет шприц. Медленно вводит иглу. Как поршень толкает зелье в вену, преодолевая отметки на корпусе. От зрелища Драко замутило. Нарцисса выглядела обеспокоенной, но лишь потому, что сын оттенком кожи почти сравнялся с бумагой. Его попустило, когда Элди заботливо приложила к проколу кусочек ткани, смоченной заживляющим раствором. Прокола как и не было. — Вот почему Граф принял её за свою, — Драко резко вскинул голову. — Что? — Нарцисса согнула и разогнула руку в локте. — Можешь быть свободна, Элди. — Слушаюсь, мэм. Я подготовлю всё ко сну, — домовиха аппарировала. — Де Веллер посылала письмо моим филином, — тем временем произнёс Драко. — Он её цапнул, но потом без моего дозволения выполнил её команду. Наверное, учуял знакомый запах. А я не мог понять, как это произошло. — Надо же, — подняла брови Нарцисса. — Значит, наша кровь смешалась… — безрадостно заметила она. — Зелье тебе помогает, — поспешил успокоить её Драко. — Это главное. Отец же тоже знает, получается? — Может и знает, — уклончиво ответила Нарцисса. — Не переживай, я сама с ним об этом поговорю. Тебе не нужно вступать с ним в конфронтацию. — Хорошо, — Драко согласно кивнул и огляделся. — Так ты поэтому от него прячешься? Чтобы не поругаться? — Не поэтому, — мать сложила ладони на коленях. — В смысле? — Драко свёл брови к переносице. — Что он сделал? Только не ври мне, мам, — попросил он. — Я уже не ребёнок. Это связано с Розье? Он не предупредил тебя, что они будут на балу? Я видел списки, и… — Драко, держи мысли под замком, — зазвучав твёрже, строго потребовала Нарцисса. — Как тебя и учил отец. Драко недовольно вздохнул и замолчал в попытке успокоить нервы. Демонстративно развел руками, мол, «всё, отошёл», хотя и минуты не прошло. Нарцисса приосанилась. А он наконец осознал, почему воображал мать королевой, от приказа которой во все стороны летят головы. От последующих слов в нём проснулся берсерк. Захотелось немедленно найти отца и похоронить его заживо, пусть только мать укажет на провинившегося пальцем. Стол грохнул, за спиной на пол рухнул глиняный горшок. Драко едва сдержал ругань и в смешанных эмоциях уставился на погибшую розу. Она рассыпалась красными лепестками. Похожими на кровь. Нарцисса поспешно поднялась и коснулась его плеча. Драко смотрел на неё и не видел. В душу прокрался животный страх. Он опомнился лишь когда заметил, что мать напугана не меньше его самого. Ты же хотел стать взрослым, Малфой. Он не понял, каким образом сумел заверить её, что всё в порядке. Крепко обнял и, не задавая более вопросов, проводил мать до спальни. Скоро зелье должно было подействовать, и уж лучше ей находиться в этот момент в постели. Нарцисса объяснила, что ей не приносит удовольствия посвящать Драко во взрослые дела, и теперь он понимал, почему. Будь у него ребёнок, он бы тоже держал его в неведении. — Твоя тётя Белла скоро вернётся домой. Та самая, что сейчас отматывала пожизненный срок в Азкабане. Это значило, что приспешники Лорда готовились к нападению. В январе вся Магическая Британия будет повергнута в хаос, а сбежавшие преступники найдут пристанище в его родном доме. Это первый шаг к искуплению вины отца перед Лордом. Взрослая жизнь — полный отстой. Драко, казалось, постарел от этой новости на десяток лет. Что не меняло факта — ему, пятнадцатилетнему, в этом доме всё ещё запрещалась выпивка…

***

Блейз подливал в бокал огневиски, когда услышал тонкую трель колокольчика, доносящуюся из недр особняка. Он задумчиво нахмурился, глянул на часы — поздновато для визитов — подхватил бутылку и двинулся в сторону своей комнаты. Главная гостиная сицилийского поместья казалась огромной, потолки уходили высоко вверх, комнаты разделялись широкими арками. Стены из необработанного камня облепляли окна, летом в них вечно заглядывали лапки лимонных деревьев, ветви гнулись от набухших сочных плодов. Густав придумал делать из них чертовски вкусный домашний ликёр, настоянный на корках. Блейз пересёк гостиную, прошёл мимо главного камина с наброшенной на пол рядом шкурой. Лестница, ведущая на второй этаж, примыкала к стене, сверху можно было обозревать гостиную. Подступенки декорированы плиткой в византийских песочных, терракотовых, спелых абрикосовых и морских тонах с геометрическими орнаментами. Остановившись у покоев матери, Блейз прислушался к звукам внутри. Колокольчик не смолкал, но в комнате никто даже не шелохнулся. Значит, спит. — Да не трезвонь, слышу я… — Блейз тихо хмыкнул и прошёл в свою комнату. Он открыл Драко доступ и ухмыльнулся, когда его голова высунулась из камина. — Хэй-хо, дружище! Ты в курсе, что твоя задница осталась там? — Где тебя черти носят?! — сходу раздражённо прошипел Малфой. — Эй, а грубить обязательно? Повежливее, ты в моем доме. Частично, — Блейз хохотнул. — И не сказал бы, что это твоя лучшая часть. Кто-то её явно помял. Уж не дамочки ли? — А сам? — в отместку брякнул Драко и кивнул на бокал в его руке. — Какой это по счету? — Энный, — с хитрой улыбкой ответил Блейз, усаживаясь в кресле напротив. На нём были домашние штаны и неглаженная футболка. — Не завидуй. В статусе общественного изгоя много прелестей, и один из них — никакого запрета на алкоголь. Это у тебя там сухой закон. Кстати, хочешь попою тебя из ложечки? — Иди нахуй, Забини, — недовольно огрызнулся Драко. — Как мило. Ладно, а чего так то вызвал? — Блейз смилостивился и с улыбкой отпил огневиски из бокала. Кубики льда стукнули по стенкам. — Мог бы и целиком прийти. — Камины единые, знаешь же. Родители переполошатся. — Но ты так жаждал меня увидеть, что даже решил встать на колени… Я польщен. — Ты закончил? — грубо поинтересовался Драко. — Да, — с удовольствием объявил Блейз. — Искренне за тебя рад, выпендрёжник, — Малфой хмыкнул, смахнул со лба чёлку. — Ну и? — Блейз деловито забросил ногу на ногу. — Драко Малфой решил пооткровенничать? Такое событие бывает раз в столетие! — он приглашающе развел руками. — Вперёд, я весь твой. — Знаешь, как-то отпало уже желание, — вредно поднял брови Драко. — Брось. Хочешь рассказать мне о своём новом фетише? Или смене ориентации? — Чего? — поморщился Драко. — Мы с тобой в одной комнате живём уже пятый год и, не спорю, мы очень близки. Но меня пугает уровень близости, к которому мы движемся, — Блейз усмехнулся. — Что за бред ты несёшь?! — Малфой… — закатил глаза Забини. — Хранить у себя под кроватью женские туфли — недобрый знак. И я даже не знаю, какая из моих версий хуже — что ты их украл или что дама ушла от тебя босиком. Полы у нас холодные, каменные… — он заговорщически подмигнул. Из камина показалась рука Драко. Он накрыл лицо ладонью с тихим вздохом, но ничего не сказал. — А главное, туфли какие приметные! — подтрунивал над ним Блейз. — Никто из слизеринок белые не носит. Хотя погоди… — он поднёс указательный палец к губам. — Есть одна! Как же её там… Малфой угрюмо посмотрел на друга, разыгрывающего сцену. — Знаешь, имя на языке вертится. Как это называется? Слово ещё такое… французское… — Блейз покрутил пальцами и щёлкнул. — Прескевю! — Небось думаешь, что пиздец остроумно пошутил? — А разве нет? Драко обреченно повесил голову. — Что ты под кроватью у меня делал? — недовольно спросил он. — Не я — домовик убирался, — пояснил Блейз. — Малой не понял, что с ними делать, и спросил у меня. Серьёзно, друг, нормально по-твоему, что я вернул ей туфли? Драко облизнул губы, провел по нижней зубами. Хуже и быть не могло. Дневник передал с Томасом, извинился письменно, в лицо оскорбил, а туфли вернул домовиком… — Давай без нравоучений, а? — слабо огрызнулся он. — Я забыл о них. Мне не до того было. — Я давно так не ржал, честно, — признался Блейз, похихикивая. — И как оно?.. Ржать за моей спиной? — Драко мрачно взглянул на него исподлобья. Начал закипать. — Вот не надо гнать на меня волну! — Блейз наставил на него палец. — Скажи я тебе об этом раньше, что бы ты ответил? «Не лезь не в свое дело, Забини»? «Засунь свой совет себе в задницу, Забини»? Да, точно, так и было бы! — он раздосадованно хлопнул ладонью по подлокотнику. — Нет, Малфой, я не слепой и не дурак. Я выжидаю идеального момента. Обычно ты меня не слушаешь, потому я и молчу. Но сейчас тебе нужен разговор так же сильно, как мне — эта бутылка огневиски, — он кивнул на стол. — Не отрицай. Сам же пришёл. — А у тебя-то что случилось? — опомнился Драко. — А-а-а, — Блейз покачал указательным пальцем. — Первое правило закрытого клуба Забини — никогда не спрашивать о проблемах Забини. — Я тебе вломлю, — предупредил Малфой. — Не сейчас, так потом. — Странно слышать угрозы от человека, стоящего на четвереньках, — Блейз хмыкнул, но увидев, как друг взвинчен, отмахнулся. — Остынь, ладно. Так я могу тебя поздравить? — Не с чем поздравлять, — осадил его Драко. Блейз медленно кивнул, пытаясь осознать сказанное. — Если паришься, что она не кончила, то это нормально для первого раза. Мог попробовать пальцами, ну… — он выразительно покрутил большим пальцем. — Блейз… — устало протянул Драко, подумав, что для таких откровенных разговоров у них слишком разные кондиции. — Не в этом дело. — Тогда выкладывай уже! Знаю, тебе трудно это понять, но нормальные люди выражают свои мысли словами через рот. — Ты забыл одно маленькое обстоятельство, — заведённо оскалился Драко. — Ты про свой член? Так друг, размер не главное, — усмехнулся Блейз, но под взглядом друга умолк. — Прости, — он кашлянул и собрался. — Обстоятельство? — Шрамы. Забини что-то неодобрительно промычал. — Понял, — серьёзно ответил он. — Всё настолько плохо? Драко неопределенно покачал головой. Внешние недостатки Марты терзали его меньше, чем то, что скрывалось за ними. — Но вы же это обсудили? — Блейз подхватил бутылку и переместился на пол рядом с камином. — Наговорили на десять лет вперёд, — хмуро отозвался Драко, принимая из его рук бокал огневиски. — Смеёшься, Блейз? Я и сообразить ничего не успел, как она съебала в закат. — Ну а потом? — Блейз проследил за тем, как Драко одним большим глотком добил его выпивку. — А потом как-то не задалось, — съязвил он, возвращая бокал. Забини без подсказки плеснул ещё. — Что натворил? — с видом знатока поинтересовался он. — Ты решишь, что я идиот. — Ты и так идиот, Малфой, — Блейз непринуждённо пожал плечами. — Отлично, — Драко хищно ухмыльнулся и хлопнул ещё одну небольшую стопку. — Тогда… — он свистяще выдохнул, пойло обожгло горло. — Я назвал её уродиной. Блейз шокированно округлил глаза. — Формально, — Драко горько усмехнулся и изобразил задумчивость. — Кажется, даже два раза, — легкомысленно добавил он. — А потом сказал, что лучше бы с ней не спал. И на перроне тогда, ты помнишь, познакомился с её бабушкой. Она всё поняла, так что, наверное, де Веллер из-за меня устроили разнос. Вроде ничего не пропустил… А, постой, точно, де Веллер мне всё это время с зельем для матери помогала и сегодня ждёт моего ответа. Отец, кстати, просит, чтобы я наладил с ней контакт. Она же талантливая дочурка их прошлого зельевара Маркуса, нам нужна её дружба. А я хрен пойми, что мне со всем этим делать. Драко уставился в бокал, наблюдая, как переливается янтарная жидкость. Гортань сдавило, кадык его медленно и тяжело нырнул вниз. — Как тебе подробности, Блейз? — спросил он пугающе обыденно, что означало крайнюю степень его недовольства. — Можешь поржать. Я и так стою перед тобой, как нищий на паперти, чего бы нет? — недовольно выплюнул Драко и осушил бокал. — Не прокатит, Малфой. Я же знаю, что ты злишься не на меня. — Да ну? А ты у нас гуру психологии, — с сарказмом отозвался Драко. — Куда платить? Блейз одарил его тяжелым взглядом и вздохнул. — Выговорился? Драко недоверчиво зыркнул на него и отвёл глаза. — Если стало легче, — Блейз отобрал у него пустой бокал, — можешь просто перестать транжирить мою выпивку. На том и сочтемся, — он неторопливо подлил себе огневиски. — Меня вот что интересует: для тебя этот секс что-нибудь значил? — Нет. Блейз хмыкнул. — Ты бы хоть подумал ради приличия. — Я подумал, — огрызнулся Драко. — Ладно, чёрт с тобой, — Забини поднял руки. — А она к тебе почему в постель полезла? Просто потому, что хотела секса или потому, что она тебе доверяла? Второе. — Как бы то ни было, я не оправдал её ожиданий, — сказать правду не хватило смелости. — Хочешь дельный совет? — Блейз отхлебнул огневиски, причмокнул губами. Малфой нервно дернул бровью. — Валяй, — бросил он. — Вряд ли мне станет дерьмовее, чем сейчас. — Просто оставь её в покое. — Гениальная мысль, Блейз. И как я сам до этого не додумался? — Пресные мозги, недостаток промилле, я откуда знаю? — подколом на подкол ответил Забини. Малфой раздражённо прикрыл глаза. — Забей и живи дальше, — стоял на своём друг. — Что там за зелье такое, которое может сделать она, а другой нет? — Сложно объяснить. Но даже если отец передумает, я не могу взять и забить. Или не хочешь,— исправил про себя Блейз, но задавать глупое «почему?» не стал. — Она же дитя леса, Малфой. Её шрамы — не косметический недостаток, а табличка с надписью «Не влезай — убьёт». С ней легко не будет, как бы Дафна на неё не божилась. Та же Пэнси более предсказуема, чем она. — Я это знаю, — глухо отозвался Драко, вперив взгляд в пол. — И всё же должен что-нибудь сделать. Даже если бы он хотел оставить де Веллер в покое, не смог бы. Он уже крепко повязан с ней. Они — две нити одного клубка. Даже тот факт, что Маркус оказался Пожирателем, сближал их. Правильному Блейзу нельзя рассказывать об этом. Правильного Блейза нельзя вмешивать в это ради его же безопасности. А вот она… Она гребёт с ним в одной лодке. Они знают секреты друг друга. И несмотря на статус крови, Драко делит с ней свое положение. Блейз пытливо поглядел на него и покачал головой. — Что? — не поднимая глаз, спросил Драко. — Не навороти чего похуже, — Блейз отхлебнул огневиски и решил сменить тему. — Как там Дафна? Драко вспомнил про Ареса, свёл брови к переносице. — Вроде счастливая. — Это хорошо, — Блейз покивал, размышляя о чём-то своём. — Я заебался её кавалерам добро давать. — Караулил что ли? — Блейз непонимающе вскинул брови. — Мало ли, украдут раньше тебя, — пошутил Драко. — Вы уже решили, когда увидитесь? Блейз, сперва улыбавшийся, провёл языком по внутренней стороне щеки. — Не-а. Завтра я отправлю ей письмо, чтобы сказать, что ничего не получится. — Зачем? — не понял Драко. Блейз потянулся в карман, повертел в руке продолговатый стеклянный флакон, напоминающий ампулу, и продемонстрировал ему. Драко уже ранее видел эти капли. Такие принимала Лукреция. — Мне даже завидно, знаешь, — держа флакон указательным и большим пальцами, Блейз катнул прозрачную жидкость по сосуду. — Я не смог на неё посмотреть. Не знаю, какое платье она выбрала. А приглашать Дафну сюда… — он помолчал. — Одно дело, когда ты знаешь о том, что мать твоего парня употребляет, совсем другое — когда ты видишь это своими глазами. Какая там романтика… Дафна покоя себе не найдет. Да и я не так представлял их первую встречу, — Блейз замахнулся и швырнул капли в сторону мусорной корзины. Сосуд попал в стену и разбился с едва различимым хлопком. — Что будешь делать? — участливо поинтересовался Драко, уже привыкший к подобному. — Плакать и дрочить? — Блейз как ни в чём не бывало улёгся на пол. — Блять, Блейз… — Малфой устало вздохнул. Друг отчаянно пытался веселить себя и с приклеенной улыбкой пялился в потолок. — Она всё ещё отказывается от реабилитации? — Да, не хочет, — небрежно ответил Блейз и положил руку под голову. — Честно, я сам не знаю, как вёл бы себя в таком случае. Могу её понять: жизнь всё-таки не сахар. Она хорошая, просто иначе не справляется. Подруг нет, общество презирает за то, чего она не совершала. Я ничего не говорю о твоей семье, Малфой, — добавил он между делом. — Я нормально отношусь к Нарциссе и понимаю, почему нам на балах не место. — Это никак не влияет на нашу дружбу. Я всегда тебе говорил — ты можешь прийти ко мне в любое время. Поговорить с родителями не проблема. — Что, и в одной постели спать сможем? — Блейз с усмешкой повернул голову. — На полу ляжешь, — хмыкнул Драко. — И чтоб ни одного сомнительного пятна. Забини с улыбкой глядел в потолок. — Да я и не против. Но пока должен быть здесь, понимаешь? Мне пришлось отпустить Густава, он и так почти семью не видит. Отличный мужик, за мамой присматривает. Они вроде хорошо ладят, но сейчас ему тут делать нечего. Он все-таки на неё работает, слова поперёк не скажет. Я ему, кстати, даже оплату повысил… — Блейз хмыкнул. — Все равно деньги без дела валяются, мама их лишний раз не трогает. Она вот придумала их в благотворительные фонды жертвовать, хочет… быть полезной. Но всё равно находятся уроды, которые воротят от неё нос. «Грязные деньги». И плевать, сколько адвокатов уже доказало её невиновность. Общество само рассудило и наказало. А она ещё извиняется передо мной. — За что? — За детство, наверное, — Блейз озадаченно нахмурился. — Там обычно за истерикой слов не разобрать, да и важно ли? Драко задумался. Всё, за что так любили Блейза, было следствием воспитания Лукрецией. Те, кто знаком с ним поверхностно, скажет, что он душа компании и тусовщик без царя в голове. Те, кто знаком с ним близко, ответит, что дурость Блейза — защитная реакция, позволяющая ему легче справляться с проблемами. Что его зудящий интерес к сексуальным отношениям и отсутствие барьеров в обсуждении интима связан с ранним сексуальным воспитанием. Лукреция, обустраивая свою личную жизнь, совсем не думала о том, как это скажется на Блейзе, что в малом возрасте любые знания впитывал, как губка. Он мог и слышать, и видеть. А материнские ухажеры, дожидаясь, пока Лукреция завершит марафет, в шутку предлагали ему попробовать бурбон или огневиски. — Снова будешь пытаться говорить с ней? — предположил Драко. — Само собой, Малфой, — Блейз нашарил рукой бутылку. — Как в детском саду. «Я тебя люблю». «Я тебя не виню». «Я всегда рядом». «Покажи, где бо-бо», — он со вздохом поднялся и на секунду завис над бокалом. — Ты справишься, — без тени сомнения сказал Драко. В друга он верил больше, чем в себя. — Да мне деваться некуда, — пожал плечами Блейз. — Ты, значит, и не праздновал даже? — Нет, у меня вон друг заскочил один, уже достаточно, — Блейз подмигнул ему и отпил огневиски прямо из горла. — К хренам эти бокалы, — одобрил Драко. — Осуждаю! — Блейз воздел указательный палец, выдержал паузу. — Но не сегодня, — и с улыбкой передал бутылку другу. Следом подставил свой кулак, как бы чокаясь. — Будем! Они проговорили ещё около получаса, приводя в порядок свои душу и мысли. После этих возлияний и излияний Блейз с блаженным охом забрался на кровать, подмял под себя подушку и пробурчал своё пьяное «люблю тебя, дружище». Драко ничего не разобрал — друг был в слюни — но знал это наверняка. Сам он даже в алкогольном опьянении не был столь открыт. Поэтому, выбравшись из камина и размяв затёкшие в неудобной позе ноги, Драко побрёл в ванную, чтобы после попробовать найти в себе силы хотя бы начать.

***

Габриэлла похрапывает, когда спит. Марта убирает со стола бокалы, что весь утыкан винными кругами, бережно снимает с бабушки сабо и укрывает её пледом. — Спокойной ночи, mamie… — она целует бабушку в лоб и поднимается в свою комнату. За окном бушует ветер. Створки балкона поскрипывают, стонут и дрожат. Марта подходит к ним, обхватывает себя за плечи, всматривается во мрак улицы. Погода испортилась. Дротики дождя стучат по перилам, волны грозно бьются о берег, строптивыми скакунами встают на дыбы и рассыпаются брызгами. Нечто неведомое заставляет её распахнуть хлипкие двери. От натуги ветра они с грохотом бьются о стены, но этого никто не слышит. Габриэлла не проснётся, даже если над ней ударят в гонг. Марта задыхается от шквала ветра, бьющего в лицо, вода впитывается в круглый коврик и хлюпает под ногами. Взгляд вниз. Под ней всего три этажа. Какова вероятность разбиться насмерть при падении? Наверное, ничтожно маленькая. Скорее всего, она отделается парой переломов и, максимум, может остаться калекой, если удар придётся на позвоночник. Такая себе перспектива. Но где-то там, вдалеке, вовсю свирепствует мистраль, ежегодно забирающий сотни магловских жизней. Порывы ветра достигают восьмидесяти узлов — это все двенадцать баллов по шкале Бофорта. Настоящее бедствие, не оставляющее ни шанса на спасение. Мало кто задаётся вопросом, почему деревья Прованса всегда смотрят на юг. Коленопреклонные. Сгорбленные. Слабых мистраль выдирает с корнями. Он разрушает дома, сносит крыши, топит под обломками человеческие тела. Жертвует жизни, а взамен одаривает природу Лазурного берега своим урожайным богатством и ясными солнечными днями. Осыпает, как из рога изобилия. Когда же он прольётся над ней? Марта всматривается вдаль, щурится. Поместье бабушки находится в стороне, на границе лютого шторма. Кто-то сказал бы, что им повезло. Марта сказала бы, что они нагло врут. Она не знает, как принять то, что сегодня рассказала ей бабушка. Не много ли испытаний для одного человека? И человека ли, если всё, что она сейчас чувствует — это бесконечная усталость? Помедлив, Марта возвращается в комнату. С усилием закрывает непослушные двери. Зажигает лампу на прикроватной тумбе и вытирает мокрые руки о платье, чтобы проверить ежедневник на наличие новых записей от Малфоя — сработало зелье или нет. Но там по-прежнему пусто. — Сработало? — пишет она сама. Свежая надпись загорается предрассветным лучом и меркнет, приобретая чернильный цвет. Сообщение доставлено. Рядом лежат маникюрные ножницы. Марта отрешённо глядит на них, поднимает на уровне глаз, пытается поймать своё отражение. Свет бликует на медицинском серебре, а вместо лица ползёт тень. Марта бездумно касается кончика лезвия. Острое. Она захватывает с собой ежедневник и забирается на кровать. Нездоровый интерес влечёт её провести подушечкой большого пальца по острию. Раз. Другой. Марта царапает кожу, смотрит, как та пухнет и краснеет под её нажимом. Она давит сильнее, ведёт по косой линии, оставляя расчерченный до фаланги тонкий белый порез. Растирает палец, растягивая царапину, чтобы проступила кровь. На периферии взгляда возникает тусклое свечение: Малфой что-то пишет в ежедневнике. — Пока рано судить, она приняла его часом ранее. — Отпиши через пару дней. Узнал, в чём дело? — Марта откладывает ножницы, неотрывно смотрит в неразлинованные страницы. На той стороне почему-то медлят с ответом. Марта начинает постукивать ногой по постели, закусывает уголок губы. Секунды ожидания перетекают в минуты. Она со вздохом накрывает лицо ладонями, трёт его, зачесывает назад волосы. Затем убирает в сторону ежедневник и решительно — это жгуче необходимо — закатывает рукав на левой руке. Её кожа тонкая, у запястья отчётливо видны голубые дорожки вен. Марта знает, что они расположены глубже, чем кажется, но насколько? И как это сделать правильно? Вдоль или поперёк? — Я бы не хотел говорить об этом сейчас, — новая запись цепляет внимание. Марта считывает её краем глаза, параллельно механично раскрывает ножницы, наощупь примеряясь, как бы их поудобнее взять. — Давай о другом, — чуть погодя следует продолжение. Марта нерешительно перебирает пальцами, сжимает, разжимает их на стыке двух лезвий. — Например? — и вновь убирает прочь от себя ножницы. На самом деле ей всё равно. Марта даже забывает, что общается с Драко. Она посылает свои сообщения вникуда, чтобы отвлечься. Её реальность сейчас зыбкая, а чувства —топкие. Ничего не имеет значения кроме назойливого желания избавиться от грязи. Той грязи, что с рождения течёт по венам и является её естеством. Кажется, грязь пропитывает каждую жилку, каждый дюйм кожи. От неё никак не отмыться, её можно только вымыть. Обновить. — У таких, как я, раны не имеют тенденции заживать, — вспоминает Марта слова Николая. Так может, пора остановиться? Марта раздражённо жмурит глаза, запрокидывает голову. Там страшно тесно мыслям — они шепчут, уговаривают, подстрекают, галдят. СделайСделайСделай! Избавься от боли. Избавься… Тебе необязательно терпеть. Ты заслужила покой. Марта подрывается с постели и громкими, злыми шагами мчит в ванную. Не включая свет, бросается к нижнему ящику под раковиной, ворошит коробку со склянками. Руки трусит. Она опрокидывает в себя флакон успокоительного, прижимается лбом к зеркалу. Первый удар получается неосознанно. Из груди вырывается то ли всхлип, то ли вздох. Но дальше — как по накатанной. Марта входит во вкус, интервалы между ударами сокращаются. Она бьёт головой сильнее и держится за обод раковины, чтобы не упасть. Дышит прерывисто и шумно; мозги сотрясаются о черепную коробку, а пульсирующая боль растекается до самого затылка. Сейчас она не владеет своими мыслями. Ими управляет кто-то другой. Кто-то безумно уставший. Проваливай! Хрусть! Руки соскальзывают с раковины, перед глазами плывёт, но Марта удерживает равновесие. Она выпрямляется, шумно втягивает носом воздух и всматривается в зеркало. Лицо незнакомки перекошено уродливой трещиной, замыто кровавым пятном. Кем бы она ни была, Мартой она недовольна. Её тёмные глаза полыхают яростью. Марта наклоняется, чтобы достать жидкий бадьян из аптечки, и проводит смоченным диском по своему лбу, надменно глядя в глаза соперницы. Глубокая царапина затягивается почти мгновенно, но та, что в зеркале, так и остаётся уродиной. Чужие мысли стихают. Вот и сиди там, — думает про себя Марта. Она отворачивается от зеркала и возвращается в комнату. Её копия покорно отступает во тьму, признавая своё поражение. Тем временем от Малфоя приходит ответ. — Как твои дела? — пишет он. Кровать пружинит, когда Марта вновь взбирается на неё и кутается в одеяло. Она одной рукой поднимает ежедневник, вчитывается в запись. Как у неё дела? А Малфою это разве важно? Марта смотрит в его строчку до тех пор, пока зрение не замыливается. Как у неё дела? — простой вопрос, но сколько же в нём смысла. «Плохо?» «Как всегда?» И если «плохо» — это «как всегда», то, стало быть, можно ответить обычным «нормально»? Но ведь не нормально ни черта. В её жизни вообще нет места привычному «нормально». Что, по её критериям, считается нормальным? Сегодня она выпила не два зелья, а одно. Сегодня тремор мучил меньше, чем обычно. Сегодня она ещё не знала, что отец шантажировал бабушку, не знала про мать. Но последнее «сегодня» перевешивает все прочие. И если сравнивать «сегодня» и «вчера», то всё же «вчера» было относительно сносным. Тогда написать «относительно нормально»? Марта механически выпускает дневник из рук, роняет его на пол, как нечто ненужное. Трёт глаза, сдерживаясь, чтобы не заплакать от невозможности ответить на такой простой вопрос. Ей нет дела, что она спит в мокрой одежде, и это тоже подходит под категорию относительной нормальности. Но для Малфоя, такой брюзги, это, наверное, нонсенс. Так как у неё дела? Марта поворачивается на другой бок, с головой зарываясь в одеяло. Притрагивается ладонью ко лбу. Сейчас она тоже «относительно нормально», ведь нового шрама не будет. Но Марта знает, что это иллюзия. В ней больше шрамов и трещин, чем есть на самом деле. Так что мне нечего сказать тебе, Малфой. Больше нечего.