Дом там, где Мэри

Дни после возвращения из Нью-Йорка прошли в каком-то странном тумане. Мейсон с трудом сдерживал желание рвануть обратно и бродить по той улице в надежде снова встретить знакомый силуэт, развеять это наваждение. Но здравый смысл каждый раз побеждал. Мейсон понимал, что просто хотел увидеть ее до отчаяния, и воображение снова оказалось сильнее правды. Это и раньше происходило, но никогда не было настолько правдивым. Он был готов поклясться, что это была она! Жаль, что ему не удалось разглядеть ее поближе — тогда он бы не мучился сейчас сомнениями. Мэйсон зашел в библиотеку и устало опустился в кресло. Окинул взглядом шкафы, полные книг. Как часто в детстве он скрывался здесь от всех — книги дарили ему утешение, будоражили фантазию, уводили в другой мир — мир, где были благородство и любовь, и захватывающие приключения, и люди, которые казались ему удивительно близкими, но в то же время невообразимо далекими, непохожими на тех, кто его окружал. Чужие истории давали выход невысказанным мечтам и стремлениям, желанию стать немного похожим на героев, которые любили, сражались за честь и справедливость, побеждали… Кем бы он стал без книг? Он не знал, его жизнь была неотделима от этих историй… Он взял в руки томик Киплинга, забытый на столике, и книга привычно открылась на «Паршивой овце» — рассказе, столько раз перечитываемом в детстве. Наверное, он всегда чувствовал свою связь с Панчем — тот же восторг перед книгами, ту же необходимость прятать свои истинные чувства ото всех, те же смутные воспоминания о матери и ее ласке… Да, ему не нужно было скрывать свою любовь к чтению и портить себе глаза до слепоты — книги ему не запрещали, и бить его не били, и София, конечно, совсем не была похожа на тетю Анни-Розу, но в детстве это казалось не таким уж важным, а главным было то, что чувствовал он себя порой так же. Он был в том же возрасте, что и Панч, когда мама исчезла из его жизни — так же внезапно, без объяснений. И надеялся, что когда-нибудь — пусть через много лет, он был согласен ждать — она вернется точно так же, как в рассказе, и приласкает его, и откажется верить всему плохому, что наговорит про него отец. Как он мечтал тогда об этом… Он перечитал последние строки: «когда детским губам довелось испить полной мерой горькую чашу Злобы, Подозрительности, Отчаяния, всей на свете Любви не хватит, чтобы однажды изведанное стерлось бесследно, даже если она ненадолго вернет свет померкшим глазам и туда, где было Неверие, заронит зерна Веры». Когда-то он до отчаяния желал, чтобы мама вернулась и чтобы ее любви хватило, чтобы стереть прошлое бесследно, но этого не случилось. Мэри же, сама того не зная, простым своим присутствием в его жизни дала ему то, о чем он даже не смел мечтать и чего не мог выразить словами. И, как оказалось, на самом деле до Мэри он даже не знал, на что способна любовь. И что ее на самом деле хватит на все. Да, прошлое не сотрется бесследно, но как оказалось, это и не нужно. Достаточно было того настоящего, которое у них было. И будущего, о котором они мечтали и которого уже не будет. «Как же мне жить без тебя, Мэри»? У него все ещё не было ответа на этот вопрос. Он отложил Киплинга в сторону. Мэри… Что она любила читать в детстве? Он не успел ее спросить, и теперь уже не узнает. Он читал ей пару раз вслух в те дни, когда она была с ним, и ей нравилось слушать его. Ему казалось, он знал ее всю, мог угадать ее мысли и чувства, она всегда была такой открытой книгой… но как же, в сущности, мало он знал о ней. Казалось, он знал, что она любит, потому что старался дать ей это все, особенно в те несколько недель, когда они были только вдвоем… пока он все не разрушил. Он зажмурился. Почему он был так слеп тогда? Почему он не хотел видеть, насколько ей невыносимо было свидетельствовать в суде, говорить об изнасиловании… Он был настолько ослеплен ненавистью к Марку и желанием справедливости — нет, желанием мести, желанием разорвать его на клочки и уничтожить, — что он не видел, как этим медленно убивает Мэри. Да, несмотря на все слова отца и Идэн, он чувствовал себя виноватым. Джулия была права — он сам толкнул ее на эту крышу. И неважно, что он был не виноват в самом несчастном случае — но в том, что привело ее туда, была полностью его вина. Он винил себя за ее смерть, и будет всегда винить. Он был бесчувственным эгоистом, он думал о себе… почему он не видел, как она плакала? Она была беременна, как он мог так поступать с ней? Он должен был сделать все возможное, чтобы оградить ее от этих воспоминаний, чтобы даже имя Марка не произносилось в их доме никогда… Вместо этого он провел ее через ад. Как он мог так поступить с любимой женщиной? Мэри была единственным хорошим, что случилось в его жизни, его любовь к ней была его единственным хорошим поступком… и что же он сделал с этим? Неудивительно, что она не могла рассказать ему о том, как надругался над ней Марк. Насколько тяжело ей было скрывать это, насколько тяжело было думать об этом постоянно… Почему он ничего не понял тогда, почему не повел себя иначе? Прости меня… Прости… Как она могла любить его? Как она могла знать, насколько сильно он ее любил? Он встал с кресла, подошел к книжному шкафу, открыл его, проводя руками по корешкам книг, пытаясь успокоиться. Желание напиться все сильнее овладевало им… если он сейчас уйдет отсюда, то окажется в первом попавшемся баре и будет пить, пока не отключится… Мэри бы этого не хотела, ведь так? Ощущение рельефных переплетов под его пальцами помогало не проваливаться в эту бездну отчаяния полностью, заземляло, позволяло унять эту боль хоть немного… это был рефлекс, выработавшийся с детства, когда он сознательно приходил сюда и так же проводил пальцами по корешкам книг, выбирая, в какой из миров погрузиться на этот раз… Мэйсон достал томик Честертона, погладил пальцами обложку. Как-то, в один из вечеров после того как Джина рассказала ему о пропаже завещания и уговорила вернуться домой, он зашёл сюда и увидел Мэри, задумчиво разглядывающую книжные полки. У неё заняло пару минут, чтобы выбрать книгу, и, повернувшись к выходу, она заметила его и робко улыбнулась. — Твоя мачеха сказала, что я могу пользоваться вашей семейной библиотекой, вот я и решила выбрать что-нибудь почитать. Она слегка волновалась и смущалась, как делала всегда, видя его тогда. — Честертон? — Мейсон улыбнулся и процитировал: — «Самое невероятное в чудесах — это то, что они случаются». — Мейсон, ты не перестаёшь удивлять меня. Неужели ты прочёл все книги в этом доме? — Только самые интересные, — он постарался улыбнуться как можно обворожительнее. Твоя ль вина, что милый образ твой
Не позволяет мне сомкнуть ресницы
И, стоя у меня над головой,
Тяжелым векам не дает закрыться? Твоя ль душа приходит в тишине
Мои дела и помыслы проверить,
Всю ложь и праздность обличить во мне,
Всю жизнь мою, как свой удел, измерить? Было приятно наблюдать, как ее щеки заливает легкий румянец, а глаза заволакиваются мечтательной дымкой. Но она сразу же перебила его: — Шекспир? Он кивнул. — Я тебе могу что-нибудь ещё почитать за ужином, — предложил он, и она рассмеялась. — Это прекрасно, Мейсон, но я уже поужинала и хотела бы немного почитать что-нибудь сама — у меня всего пара свободных минут перед началом дежурства. Пожалуйста? — Тогда пообещай, что обязательно поужинаешь со мной в другой раз? Она помедлила, потом тихо кивнула и, проходя мимо него к двери, кинула на него быстрый взгляд, полный радостного предвкушения. Мейсон тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Еще раз провел пальцами по обложке там, где когда-то ее касались руки Мэри, и аккуратно поставил книгу на полку. Раздался звонок, и Мейсон рванулся к двери — на одну секунду он подумал, что, может быть, это был ответ, которого он ждал. Чудо, которого не должно быть по всем его законам, но о котором он так безнадёжно молил. Молодая женщина, стоявшая за дверью, совсем не была похожа на Мэри. Собранные в хвост тёмные волосы, большие карие глаза. Мейсон заметил в руках незнакомки папку с какими-то бумагами. — Добрый день. Меня зовут Джин-Луиза Саммерс, и я бы хотела поговорить о новом благотворительном проекте, которым м ы занимаемся. Вы согласны уделить мне несколько минут? — Джин-Луиза? — Мэйсон приподнял бровь. — И не говорите, — она махнула рукой и улыбнулась. Улыбка была приятной. — Ваша мама была поклонницей Харпер Ли? Она рассмеялась: — Вы мне льстите, я родилась на пару лет раньше выхода книжки. Впрочем, это не мешало другим детям дразнить меня «Глазастиком». Мейсон распахнул дверь. — Проходите. Если только вы не религиозные фанатики и не собираетесь убить, обвинить или похитить кого-нибудь из членов моей семьи, то я готов вас выслушать. И даже готов предложить поужинать вместе — терпеть не могу есть в одиночестве. «Особенно сегодня», — подумал он. — Вы всегда приглашаете девушек на ужин при первой встрече? Мейсон почувствовал, что ему стало трудно дышать. Он с такой отчетливостью увидел перед собой лицо Мэри в тот первый вечер, когда он уговорил ее поужинать вместе здесь, за этой дверью, надеясь на большее… Он говорил тогда слова из своего стандартного набора обольщений, сам не догадываясь о том, насколько они окажутся правдой. Сколько раз подобные вспышки воспоминаний ослепляли его, лишали на какое-то время возможности говорить и что-то делать. Вот и сейчас он замер, невидящим взглядом уставившись в пустоту позади незнакомки. — Вы в порядке? — девушка смотрела участливо. Он кивнул, заставил себя отогнать воспоминания. — Да. Я возможно не очень хороший собеседник сегодня, но могу быть неплохим слушателем. Она принялась рассказывать о каком-то центре, который собиралась открыть здесь. Он слушал вполуха… помощь жертвам насилия, девушкам, малолетним матерям… место, куда можно было придти с улицы… Мэри была бы рада помочь чему-то подобному, он легко мог представить ее себе в этой роли. Как она тогда спешила в клинику, с каким энтузиазмом занималась пациентами… — …И столько всего нужно, мы были бы рады любой помощи — пожертвованиям, или личном участии… Сейчас самая большая проблема — найти подходящее помещение, чтобы разместить хотя бы тех, кому нужна помощь прямо сейчас… — И много у вас таких? — Пара беременных девушек, которым некуда идти — пока мы разместили их во временном центре. Проблема в том, что одной из девушек угрожает бывший муж, грозит отобрать ребёнка, и довольно большие шансы, что ему это удастся — у неё нет никаких доказательств против него, и ни жилья, ни работы…. — Он ее обижал? — Мейсон почувствовал, как перехватило дыхание. Джин-Луиза кивнула. — Ударил по голове беременную. Но теперь ничего не докажешь. — Она обращалась в полицию? — Мейсон быстро прокрутил в голове возможные варианты. — Нужно опросить соседей, наверняка найдётся кто-то, кто подтвердит ее слова. В прошлом у ее мужа были аресты? Она покачала головой. — Вроде нет. Он абсолютно чист. — Нет абсолютно чистых людей. Ей просто нужен квалифицированный юрист. Она усмехнулась: — Тот бесплатный адвокат, которого нам предоставили в полиции, сказал, что дело явно проигрышное, не стоит и пытаться. — Я сказал «квалифицированный», — вздохнул Мейсон. — Запишите мой номер. И мое предложение поужинать все ещё в силе, я как раз подумаю, что можно предпринять. — Боюсь, мы не можем себе позволить оплачивать чьи-то услуги сейчас, — растерянно сказала девушка. — Кто сказал об оплате? Вы же сказали что-то насчёт благотворительной помощи? Девушка расплылась в улыбке, и Мейсон отметил, что она действительно ему очень нравится. Было в ней что-то искреннее, вызывающее желание помочь. Вот только ему было не по себе от того, что она смотрела не него, когда думала, что он не видит, и в ее взгляде явно читалось сострадание. Он не хотел, чтобы она или кто-то еще задавали ненужные вопросы. Он проводил Джин-Луизу, договорившись встретиться вечером, чтобы обсудить детали и подписать бумаги о сотрудничестве, и поднялся к себе. Он был благодарен этой возможности сделать что-то в память о Мэри. Хотя легче от этого не становилось. Вчера он проговорился Тэду о том, что ему показалось, что он видел Мэри в Нью-Йорке, и попыток выражения сочувствия от брата оказалось достаточно для того, чтобы снова понять — он все ещё не мог ни с кем говорить о Мэри. Даже Тэду, который понимал его, пожалуй, лучше всех, он не мог открыться полностью. А при одной мысли о том, чтобы говорить о Мэри с кем-то из посторонних, в его горле вставал тугой ком, не дающий ничего произнести. Да он и не хотел никому исповедоваться — к чему это? Он сказал отцу, что в его жизни было только две женщины, которых он любил, и это было правдой. Но он был готов врать и отрицать эти слова перед любым, кто посмеет залезть ему в душу. Он не хотел, чтобы его чувства к Мэри препарировали, анализировали, не хотел участливых слов, которые ничего не меняют. Не хотел испытывать на себе сочувственных взглядов, подобных тому, который сегодня был у Джин-Луизы. Пусть лучше все презирают его и считают неспособным любить, как и раньше — это было гораздо проще выносить, чем жалость. Он знал, как справляться с насмешками, со всеобщим презрением, с ненавистью отца. Он к этому привык, это было просто. Как справляться с всепоглощающим сочувствием, навалившимся на него после смерти Мэри, он не знал. Их с Мэри любовь была чем-то, что принадлежало только им двоим. Он предпочитал не делиться этим ни с кем. Только иногда, очень редко, его тоска по ней все же прорывалась наружу настолько, что он не мог это контролировать. Как сегодня, когда он не смог заставить себя перестать думать о ней, перестать ждать ее. Потому что он видел ее, и это сводило его с ума! Когда-нибудь все забудут о том, что он любил Мэри. Может, тогда ему станет легче… Он достал из ящика стола очередную пачку доказательств его любви, положил письма во внутренний карман пиджака. Нужно съездить на квартиру, забрать кое-какие материалы, которые будут полезны в процессе помощи подопечной Джин-Луизы. Он поморщился. Имя не подходило ей, а прозвище Глазастик ей не нравится. Значит, он будет называть ее мисс Саммерс. Надо постараться, чтобы она не сверлила его больше своими огромными глазами и не выпытывала ничего о причинах его внезапного приступа благородства. _____________________ Примечание: В главе использованы цитаты из Киплинга, Честертона, Шекспира. Рассказ «Мэ-э, паршивая овца» — автобиографический рассказ Киплинга. Если кто-то его не читал, то рекомендую прочесть, но предупреждаю — он довольно тяжелый. Есть в сети в открытом доступе.