не уходи

— Норб, ты достал, я ухожу! Дэггетт собирает вещи и уходит, а Норберт не понимает, где конкретно он накосячил. Он сидит под широко распахнутое окно, дрожа от холода, а на утро выпивает пару чашек кофе и отправляется бесцельно бродить по лесу и по уголкам своего сознания. Норберт думает, как им было хорошо вместе, и не понимает. Вот только ещё пару дней назад они сидели вдвоем на их кухне. Совсем недавно они бродили по лесу вдвоем, совсем как Норберт сейчас — один; молчали, иногда разговаривали о абсолютно неважных вещах. Они заказывали по вечерам пиццу и смотрели фильмы, лёжа на диване. Почему-то Норберт только теперь, совсем не вовремя, осознает, что Дэггетт в его жизни уже давно был единственным, кем он дорожил и в ком нуждался каждую чёртову минуту. Он бродит весь день, а ближе к ночи забредает в первый попавшийся придорожный бар и садится за стойку. Он воду разбавленную со льдом и продолжает вспоминать. Он вспоминает сильные Дэговские руки, сжимавшие его бёдра и оставлявшие лиловые синяки на светлой коже под мехом. Вспоминает низкий грубоватый голос, что будил его по утрам. Где-то между третьей рюмкой и пятым лимоном Норберт доходит даже до того, что громыхающая музыка не даёт сосредоточиться, и Норберт снова выходит на улицу, давая волю своим страданиям. У самого бара его едва не сбивает машина, и на раздраженные крики со стороны водителя он не находит ничего лучше, чем показать тому язык и отправиться дальше. Норберт бродит по улицам города, то и дело в раздражении пиная попадающийся по пути мусор вроде смятых банок. Начинается дождь, и он в спешке натягивает на голову капюшон, со стороны походя на депрессивного подростка. Мысли в голове практически приходят в порядок, и остается лишь широкая черная дыра где-то в районе солнечного сплетения. Норберт возвращается в бар, надеясь хотя бы залить её. Бар встречает громкой музыкой и криками, Норберт сразу протискивается к стойке и заказывает какой-то сомнительный, но относительно дешевый коктейль. К нему несколько раз подходят мутные девицы, но Норберт отказывается, хотя ему откровенно наплевать на то, что с ним случиться. Он пьёт, и пьёт, и снова пьёт, вливая в себя литры разносортных коктелей, и упускает тот самый момент, когда его окончательно разносит. Голос из середины танцпола и грубоватый скрип кажутся до боли знакомыми, но Норберт, будучи не в трезвом виде, не придает этому значения. Ему становится откровенно на всё всё равно. Он проталкивается через толпу и в сумасшествии пляшет под громыхающую музыку, выкрикивая что-то нечленораздельное. Всё вокруг кружится: маячащая где-то вдалеке барная стойка, отрывающаяся по полной молодежь и он сам. Норберт сам не замечает, как оказывается на середине танцпола, вдруг видит Дэггета и входит в лёгкий диссонанс — снова. Выплюнув последние пару строчек, Дэггетт передает кому-то микрофон и бросает взгляд в толпу, натыкаясь на Норберта, которому уже всё равно. Он снова втискивается в толпу и продолжает безумные телодвижения вперемешку с выкриками. Норберт не улавливает тот момент, когда над его ухом раздаётся раздраженное шипение, чьи-то руки сгребают его за талию и силком выволакивают на улицу. Он слегка очухивается под холодным ливнем и, оказавшись прижатым к стене, сползает по ней вниз на грязный мокрый асфальт. Дэггетт усаживается на корточки рядом с ним и, обдавая горячим дыханием его шею, шепчет: — Спут, Норб, ты болван. Норберт хрипловато смеётся и расфокусировано смотрит на младшего, собирая в голове четкую картинку происходящего. Он цепляется пальцами за Дэговые плечи, стискивая почти до боли, и тянет к себе, срываясь на истерический плач, вжимается в него, дрожа от холода. Он жадно хватает ртом воздух вместе с каплями дождя и что-то нечленораздельно бормочет. Дэггетт берет в ладони его лицо и несколько раз легко хлопает по щекам, приводя в чувство, а потом поднимается, подтягивая податливое тело за собой, и, крепко держа Норберта под поясницу, говорит тихо: — Пошли домой.