Wiedergänger

Альфред вздрогнул всем телом — и проснулся, наконец вырвавшись из кошмара. Пальцы подрагивали; он застонал в ощущении, как пот, холодный и липкий, течет по спине — из-за этого ткань рубашки точно приклеилась к коже. Но куда сильней его волновало чувство, будто десятки, сотни рук тянутся, не развеявшись предрассветным туманом, и щекочут, гладят льдисто и мертвенно. Выронив крест, он принялся ощупывать шею — никаких следов на ней, слава богу, не оказалось. Он вздохнул и откинулся на подушки, устремивши взор к окнам — готически узким, высоким. Через них комнату неохотно, как всякой зимой, заполнял блеклый свет. Теперь они с профессором могли не опасаться, что граф и его сын подстерегают за дверью, углом или в конце коридора, — если теория верна, разумеется. Альфред почти смежил веки, только пуще уставший за эту ночь, как вдруг решительно их распахнул. Сара! Сейчас было самое подходящее время, чтобы найти ее! Он повернулся к профессору: тот периодически всхрапывал, отчего подергивались лохматые седые усы. Мальчик хихикнул, впервые развеселенный посреди неотступного ужаса, — и прикрыл себе рот, дабы не помешать его сну. Он слез с кровати, перед этим, естественно, под нее заглянув. Убедившись, что отголоски дурного сна не норовят схватить его за лодыжки, Альфред заюлил: оправил пиджак и натянул ботинки, спрятал за пазухой колья и молоток. Взгляд метнулся к наставнику: стоит ли разбудить? Бедный старик проделал такой долгий путь, а кровать была такой просторной и мягкой — лучшей из всех, где им доводилось спать за путешествие. С тревогой на сердце Альфред сунул свой крест профессору в руки, прежде чем выйти из комнаты. Остановился затем лишь, чтобы в спешке не хлопнуть дверями. Он сделает это! Ради Сары!

***

Замок более походил на склеп-лабиринт, кишащий пауками, чем на владения графа и его сына. Кружево паутин, местами скомканных, сплеталось под потолком. Как эти двое жили в такой грязи? Он ждал, увидев, как фон Кролоки одеваются и как себя подают, что дом их в какой-то мере отразит благолепную чопорность, грацию — особенно с пиками, пронзавшими небосвод, один к одному подобранными кирпичиками и черепицами, искусным уродством горгулий. Думал, что жилище родовитых господ украшено столь же богато, сколь расшитые с блеском плащи, — увы, под ногами клубилась пыль, перед глазами маячила паутина. Словно в замке никто никогда не жил — и не любил. Мальчик понурил плечи: это было совсем не похоже на приключение, о каком они с Сарой мечтали в ту звездную ночь. Сменяя уже четвертый коридор — или вернувшись в первый? — он понял, что заблудился. Раздраженно фыркнув, привалился к стене: следовало прийти в себя, пока мозг не поддался панике. В замке должны были быть потайные ходы… Конечно же, они были. Ничто иное не показалось бы здесь нормальным, даже обыденным, как претворение иллюстраций из старых романов. Альфред поднялся с выступа, на котором сидел: стало зябко. Он грел собой отсыревшие камни, готовые напитаться теплом, и теперь стряхивал со штанов противную влагу. Глаза пусть и медленно, но привыкали к сгущающейся темноте; держась за стену — холодно, склизко и заплесневело, — он начал спуск в подземелье. Ему удалось поскользнуться лишь дважды и не наделать шуму, пугая себя самого. К большому счастью и удивлению, в замке не водилось мышей, так что шаги его сопровождались собственным эхом — не возней или писком. Лестница становилась все круче, мрак — зловещей, и сердце ухало вниз с каждой ступенью. Череда их была нескончаемой, но он достиг последней — и замер. На него не сразу снизошло озарение, что хранил этот подвал. Всего в паре шагов, в мерцанье настенных свечей — саркофаги. С резьбою на крышках и по бокам, неприлично большие. Мальчик не мог вдохнуть, и сердце его, как время в замке, застыло. Это были явно необычные саркофаги, и Альфред полагал, что находится в необычном склепе. Он набрал в грудь побольше воздуха, прежде чем подойти к одному и прочесть серебре́ные буквы: «Граф фон Кролок». Альфред не осмелился сдвинуть крышку. Возможно, у фон Кролока было нездоровое чувство юмора, или он приобрел их, заранее готовясь к смерти. Граф питал к ней очарование, определенно, но не мог же он, в самом деле, лежать в гробу. С треморными руками и сердцем, застрявшим в горле, Альфред приблизился ко второму. На крышке значилось: «Эрбграф Герберт фон Кролок». У него, однако, не было причин владеть саркофагом — он казался не в пример жизнерадостней, с примесью экзальтации, чем отец. Альфред осторожно толкнул крышку и чуть не подпрыгнул, когда та с шумом поддалась. Ему нужно было увериться, что внутри никого нет. Взору открылась искрящая гладью подкладка; атлас имел нежный лавандовый цвет — точно такой, в какой предпочитал облачаться Герберт. Альфред почувствовал было, как ватное облегчение отозвалось дрожью в ногах, — и тут крышка съехала окончательно. Он зажал рот руками, чтобы не завизжать, как девица, и зажмурился. Сосчитал до десяти, потом до двадцати, и еще до тридцати. Открыл глаза — и встретился с чужим любопытственным взглядом, сияюще-светлым и колким. Альфред едва подавил в себе новый крик: не хватало разбудить ко всему прочему графа. Он метнулся назад, оступаясь, — чужая рука удержала его на месте. Все вокруг закружилось; он собирался, должен был упасть в обморок. Узловатые пальцы ослабили хватку, скользнули по запястью эфемерно и ласково, и из гроба предстала белокурая голова. Герберт взирал скорее кокетливо, нежели хищно, но у Альфреда кровь схлынула со щек и шеи. Вероятно, он сделался белым, как сам эрбграф. Тот выбрался из гроба в одно мгновенье, навис, закрывая от мальчика свет; даже тени на аристократичном лице отдавали сиреневым — не кремово-розовым. Альфред кое-как вызволил руку; прижал к груди, потирая запястье. — Как мило, что ты решил меня навестить, — проворковал Герберт, очерчивая остро подпиленным ногтем линию его челюсти. Альфред невольно отпрянул: коготь этот без труда мог вспороть ему плоть. Фон Кролок не отступал. — Буду счастлив, если присоединишься, — шепнул в самое ухо, овевая дыханием. Узорный рельеф стенки гроба впился мальчику в спину — та заныла, стоило дернуться прочь. — П-простите, я н-не могу, — насилу вымолвил он. Он совершил ошибку, нужно было остаться с профессором — только что теперь думать об этом? — Какая жалость, — поджал губы Герберт. — Ну, тогда... я мог бы попросту тебя съесть. Альфред задушенно всхлипнул и вновь сомкнул веки — плотно, едва не до боли. Уклонился, боясь посмотреть эрбграфу в глаза: профессор предупреждал, что вампиры могут загипнотизировать и соблазнить добычу. Но так он не увидит приближающейся смерти... — ...В-видергенгер! — от жемчужных клыков, выпирающих изо рта Его Милости, перехватило дыхание. Герберт переменился в лице. От избыточно-сладкой радости не осталось следа — пришло рычащее негодование. Он отстранился, тряхнув волосами; пряди мазнули, как шелком, мальчика по щеке. — Видергенгер? — повторил он неверяще. — Да как ты смеешь? — выразительный ровный нос сморщился в отвращении. — Ч-что? — не понял Альфред. Он осторожно выпрямился, когда эрбграф отошел, взмахивая руками, — рюши и кружева метались подобно стае летучих мышей. — Я, может, и вампир, но не монстр, — последовал исполненный чести ответ. — В-вампир? — глупо переспросил Альфред. Профессор был прав, с самого начала прав, подумать только!.. — Видергенгер! — не слыша его и себя, вскрикнул Герберт. — Я тебе покажу "видергенгер"! Оскорблению и злобе его не было, казалось, предела; он толкнул Альфреда к стене — и практически втиснул в кладку. А потом резко, как вспыхнул, смягчился. Мальчик не трепетал — сотрясался в его руках, и Герберт, покачав головой, перестал давить. — Мой дорогой Альфред, в видергенгере нет никакой человечности. Понимаешь? — однако он продолжал склоняться слишком близко от шеи, и мысль о клыках не добавляла комфорта. Зашипел, сверкнув ими влажно и голодно: — Они берут то, что хотят. У Альфреда подогнулись колени. — П-пожалуйста, — взмолился он, но фон Кролок проигнорировал. — Они убивают ради забавы и удовольствия, — поведал Герберт в яремную ямку. — Настоящие демоны ночи. Они воплощают смерть — и приносят ее с собой. Им нет дела до человеческой души. Шеи коснулись не клыки — губы. Это было легко, почти целомудренно. — Но я не видергенгер. У меня есть душа... хотя бы немногое, что от нее осталось. Ладони, бледные до синевы, погладили мальчику скулы: — Я не чудовище. Он вдруг прильнул ртом ко рту, алчущий, как любовник, — Альфред благословенно лишился чувств. Вампир улыбнулся: — Бедный мой человечек... когда-нибудь ты поймешь. Он вернул мальчика в его комнату, раздел и подоткнул одеяло, одарив поцелуем на безмятежный сон. Альфреду не нужно было помнить о склепе и этой ночи, но не помешало бы научиться отличать благородную нечисть от монстров.