Ты пытаешься освободиться? Почему?

      — Норби, ты когда-нибудь видел нечто прекрасное? Дэггетт скучающе пальцами водит по окну совсем замёрзшему, собирая все эти зимние разводы у себя в памяти долгой. Он давно не встречал рассвет. В его маленьком мире меркнут все до единого огни, как только он открывает янтарные глаза — темнота ночи, в которой Дэггетт совсем один. Говорит, что привык, как обычные люди привыкают к чудесам и обидам. Потому что у старшего, что лежит посередине их маленькой комнаты, взгляд совсем пустой, убитый. Потолок, в который он смотрит, тоже под цвет тьмы, а лапы касаются холодного пола. Норберт больше не простывает от суровых зим и того времени суток, когда другие теряют головы. Он не видит цветных снов с того момента, как случайно окунулся в замёрзшую — с громкими криками — прорубь. Лёд веков хрустел под его ногами, а Дэггетт спасал его от чужих — чей взгляд не золотой, а голубой стали заточенной. Но теперь он не может защитить его от себя — как же печально. Его силы просрочены. — Прекрасное есть, я каждый миг вижу его в твоём теле, Дэггетт, — Норберт не переводит взгляд к младшему, облизывая бледные губы. В их доме с каждым днём всё страннее и страннее — он чувствует холод пола и огонь от ментальных прикосновений. Дэггетт изучает его взглядом с усмешкой бессмертной. — Я люблю тебя, знаешь? Норберт кивает уверенно — яркие пряди падают на глаза без людской косметики вредной. Дэггетт мечтает собирать с Норба узоры красивые. Хищно кусать его и получать в ответ ласку, как если бы тот был вредным котом с замашками собаки любимой, что преданно ждёт хозяина у двери, смотря на засов закрытый. Но кто из них вечный пёс не знает даже бог — Дэггетт лично душил своего истинного создателя, чтобы спасти Норберта. В золотистых прядях старшего прячется иней души, а Дэггетт встаёт на ноги, оставляя за собой следы серого пепла. Сжигать души людей так легко, а Норба не хочется совсем уж — он присаживается рядом, боясь касаться плеча. Так желанно поцеловать его, но Норберт совсем не здоровый. — Я люблю тебя намного сильнее, — бормочет он, прикрывая глаза и пряча тягучую усталость за веками. Норберт подгибает ноги и чувствует на своих губах чужие прикосновения. Тихий Дэггетт целует его, как если бы касался хрусталя дорогого, — тёплый язык приходится меж губ холодных. Его рука медленно скользит по телу лежачего, а старший только улыбается в поцелуй — немного по-кошачьи. В этот момент он совсем не пёс, чувствуя ласку родную. Тепло, уничтожающее апатию ночи, — в глазах Дэга всё то же пламя, разбавляемая искрой сердца живого. Или уже давно истлевшего болью? Норберт свою ладонь неслучайно прижимает к груди младшего — Дэггетт бесшумно стонет, дыша воздухом морозным, что собирается на висках его Норба. Норберт смеётся своим мыслям отчего-то пустым и тянет Дэга на себя — Дэггетт садится на его бёдра. Если не любить друг друга, то только душить пальцами слабыми. И Норберт шепчет, всё также глаз своих не открывая:       — Мы будто с тобой два полюса мира. Мы разные. Горячие ладони младшего на запястьях холодных, сжимая до следов серых, — Норберт не боится совсем ожогов бессмертных, что не пройдут от поцелуя влюблённого. Боль тела отрезвляет разум поломанный. Он чувствует как сжимается Дэггетт, изучая его в сотый раз, — тот хочет ласк подобных, тогда как Норберт пытается справится со своей личной — внутренней — горечью.       — Ты — ангел, а я — дьявол. — с усмешкой хриплой говорит Дэггетт, касаясь губами мочки пробитой. Под его горячим языком даже металл становится раскалённым до цвета багрового. Но Норб не дёргается, только глаза раскрывает устало, пряча за улыбкой довольной, тот внутренний холод — свой, добровольный. Он поднимается с пола рывком, меняясь с Дэгом местами привычными, — младший откидывает голову назад, наконец-то дождавшись. Теперь Дэггетт ждёт ударов болезненных с привкусом ада родного, тогда как Норберт склоняется, нежно целуя в уголок губ багровых, немного солёных.       — Если мы из разных миров, то не можем любить друг друга, понимаешь? — шипит он, царапая душу младшего осколками льда и правдой. Дэг стонет утробно, ощущая чужую, столь лёгкую ладонь на своём теле изуродованном прошлым. Шрамы когтей и порезы отдают отчаянием томным — прикосновения Норберт выбивают из него воздух горячий.       — Понимаю. Конечно. Кто способен осознать, если не я. Как иначе?       — Тогда к чему такие вопросы, Дэги? Ледяные губы Норберта на шее младшего — он сам уже кусает кожу нежную слишком, оставляя рядом со шармом ошибок свою метку любимую. Кончиком носа ведёт вверх, целуя скулы с привкусом всё такого же холодного — терпкого кофе. В глазах Дэга зарождается огонь вправду довольный — он готов целую вечность топить этот равнодушный лёд души Норберта лишь бы получить в ответ поцелуй — засос на коже шрамированной.       — Хочу чтобы ты меня безумно любил, — говорит хрипло он — прямо, открыто. Младший тянется вверх для касаний губ, что становятся теплее и как бы роднее. Но Норберт только качает головой немного — самую малость — убито.       — Я буду любить тебя до тех пор пока ад не покроется снегом пушистым. А в моём рае спокойствия не зацветут огненные цветы с пламенем красным. Норберт слезает с бёдер младшего быстро — ложится рядом с ним, утыкаясь в шею любимую, стараясь утихомирить появившийся огонь в груди своей слабой. Он не способен уже давно вынести болей нападки — холод спасает, а чувство любви ломает тонкий лёд под ногами. Дэггетт не контролирует себя, тихо вздыхая:       — Но…       — А до тех пор мы будем вместе, — говорит Норберт в шею, нежно целуя. — Чуть меньше чем целую вечность. И только затем их миры — во время смерти — воедино сольются.