Memories

Его сердце гулко бьётся, даже слишком громко для такого тихого, безмолвного места. Тьма окружает его, утопая в белом свете какой-то надежды, чего Субин не понимает. Его глаза чрезмерно устают сами по себе — пространство навевает сон, но что-то ему намекает в разуме — не стоит, не закрывай их. Иначе будет поздно. Чхве медленно движется по зелёному полю; оно мягкое и приветливое, носки кроссовок не спотыкаются, и хорошо прогуливаться — от этого улыбка сама наползает на блестящие губы. Субин дёргается, когда внезапные вспышки загораются по кругу, обрамляя купол белого света светло-шафрановыми лампами. Их становится очень много; глазам больно на подобное смотреть, они слезятся логично, и Чхве быстро смахивает их. Кажется, он моргнул. Кажется, потому что перед ним появляется милый мальчик. Он не узнаёт его — раньше никогда не видел прежде. Взгляд опускается ниже, и что-то проскальзывает в памяти. Обувь. Она очень ему знакома. Но память не собирается подкидывать ему ответ. И когда мальчик убегает, Чхве не чувствует ничего ему понятное, но непреодолимая тоска давит на его плечи. Он ломается под этой тяжестью и падает на колени, а глаза вновь закрываются, и слёзы не прекращаются. Субин не понимает, что происходит с его сердцем, почему ему так грустно и печально. И солёную воду утирать не хочется — так ли велит твоя душа? — иначе смоешь всю надежду. Мальчик знаком и не знаком ему одновременно, и точно не ясно, на самом ли деле ему подкидывают нужную картину. Какой стороне он должен доверять?

***

Коридор выводит на свет — кажется, всё будет хорошо. Но развалины и дым говорят обратное. Что-то действительно не так, почему он оказался здесь? Краем взора Ёнджун замечает 03 — комбинация помоги мне и тебя никто не спасёт. Парень хмурится, но продолжает путь. Аккуратно. Ведь предупреждение не зря. Ему поможет удача, он знает. Ёнджун всегда выбирает правильный путь, и этот раз не будет исключением! Каменные обломки прохладные, когда воздух — невыносимо горячий; щёки нагреваются неимоверно, появляется отвратительное чувство — — содрать кожу. Чхве качает головой, пытаясь убрать эти мысли, пока ноги ведут выше по лестнице. Когда нити действительно теряются в состоянии реальности, он открывает взгляд, точно вниз свысока. Взор разбухает, а зрачки становятся похожими на головку булавки. Рядом крест. С его телом. Которое украшено его собственной кровью. Голова затуманивается, становится дурно и тошно, рука сама поднимается и прикрывает рот, чтобы хотя бы морально прекратить рвотные позывы. Это был его труп. Он будто не верит. Нет, такого не могло произойти, за ним должна, должна следовать удача, где же ты? Пожалуйста, обернись, посмотри на меня и верни в нужное время. Мне необходимо всё исправить. Его тело мирно лежит на обломках, словно там ему и место. А черты лица умиротворённые, ласковые, и губы растянуты в предательской улыбке. Нет, тебе не может быть хорошо в вечном сне, ты не такой глупый! А рука скользит к собственной шее.

***

Глаза распахиваются. Опять тьма. Это бесконечный лабиринт. Кан оглядывается, ничего нового, хотя он здесь… впервые? Он делает шаг и замирает от шороха. Тэхён в поле фиалок, чарующих и прекрасных. Они безумно красивы и утончённы, поэтому ему становится так радостно и легко на душе. А ещё от того, что он замечает знакомую фигуру вдалеке. Он щурится, пытается понять, затем узнаёт эти жёлтые пряди и белую кожу, поэтому машет руками. Заметь меня! Но никакого действия со стороны второго не видно, поэтому он недоумевает, приближаясь. Под его ногами вырастают мостами фиалки, соединяя чёрное пространство ярким пятном. Он рад видеть друга. До тех пор, честно, и рад бы встретиться вновь, но не с его копией. Острые стебли нанизывают тело, оно истекает подобием крови — вместо что-то фиолетовое вязкое. Тэхёну не ясно — он… умер? Его передёргивает от этой мысли и чужого взгляда — устремляет вбок и видит ещё одно белое кольцо цвета, в основании которого лежит зелень, а не насыщенный фиолетовый. На него смотрят жестоко, с явным недоумением и злостью. Кан не догадывается, а в сознании медленно доходит, когда он обнаруживает точно такую же кровь у себя на подошве. Взор Субина по ту сторону ясный. И читать по его губам даже глупо при всём понимании. Ты. Убил. Его. Шок проскальзывает вновь; и снова, когда он мчится к телу, падая на колени в фиолетово-белое месиво; узоры отпечатываются на его штанах, но как-то плевать. Ладони опускаются на худое тело, оглаживают, потом хватаются за щёки. Взгляд в опущенные ресницы, которые никогда не будут трепетать. Нет, он не мог его убить. Смелость без азарта пробуждается в нём, замечая это, когда губы касаются чужих. Такой Ёнджун потрясающий и необыкновенный. А ещё уста его прохладны. В его памяти будто провал. Конечно, он не помнит, как толкает старшего в поле, как, надавливая на грудную клетку обувью, роняет его на фиалки, оставляя влажные следы. Кану весело. Забавно терзать красивое тело копьями-стеблями, слушая очаровывающие хрипы и стоны. Терновник, взявшийся непонятно откуда для законов ботаники, царапает нежную кожу, уничтожает невинность, и буквально. — Погоди! — голос старшего умоляющий. Холод облизывает его оголённые бёдра, а их белизна дурманяще контрастирует со внешней тьмой. Кан усмехается, толкая стебель — разрывая сфинктер. Кровь течёт сначала медленно — ветвь не позволяет ей освободиться, но даже потом больно, когда она потоком выливается, обжигая свежие раны. Ёнджун убирает слёзы и стискивает зубы. Это терпеть невозможно. Конечно, он не помнит, как лижет чужое лицо, с превеликой радостью выкусывая глазные яблоки. Нити нерва рвутся, склера отходит красным пластом с томящимся шумом — Кан безумец, если ему это нравится. Пустота в лице кажется такой правильной. А мысли путаются. Действительно ли рука Ёнджуна жаждет уничтожить себя — а если это кошмар, интерпретация настоящего ужаса? Что будет, если удача не повернётся? И эти фиалки — точный знак — гласят, что он ходит по лезвию ножа. Он близок с жизнью и смертью, в мирах живых и мертвым ногами по обе стороны. Чхве злится на себя, что не может взять себя в руки. Тогда злится. Сейчас поздно, потому что его уже поглотила тьма. Труп выглядит реально правильно в лице Кана. Он ненормальный; а Субин наблюдает, как до него постепенно доходит. Я не мог. Убить. Его. Но Чхве хватает на злую усмешку. — Да ты издеваешься надо мной! Этот лабиринт, объединивший в себе страхи, боль, тоску, тяготит всех. — Хватит, просто уйди от него! Дай ему умереть в спокойствии. Тэхён по ту сторону шарахается и вроде слушается, отходя достаточно от его любимого. В это время Субин замечает слабое свечение сбоку. Его эмоции захлёстывают внимательность, превращая её в резкость и неопределённость. Он видит… какой-то дневник? Хмурость его лица спадает, когда он касается его, в удивлении отстраняясь, когда та раскрывается, пролистывая воспоминания и останавливаясь на последней. Изящный шрифт что-то записывает, и читая, Чхве сходит с ума. Чхве Ёнджун покинул этот мир. Ты следующий. Тонкие пальцы судорожно хватают его, переворачивают, но больше нет чистых листов — все они заполнены его кошмарами. Он от бессилья души рвёт корешок, становясь не лучше самого Кана, ведь дневник — это кожа его любимого, которую терзали бесконечное время. Он кромсает его, а потом сильно кусает губу. Кровь капает на новый разворот, а потом неряшливым почерком Субин выводит буквы. Чхве живой. И непонятно, кто конкретно. …эта ситуация двояка для него, Субин загнал себя в ловушку. Теперь он жив наполовину — душа его по ту сторону материи, за границами его сознания. Он чувствует жар Ада, который нагревает его тело. Нет, неужели он поступает не так, удача не на его стороне? Всё существо их душ просто становится никчёмным сейчас. И вернуть не получится, ведь дневник заполнен, подкреплён жертвенной, нужной кровью, окончательно запутывая реальность. В этой ужасной игре нет победителя и не будет. Как жаль, что в правилах этого не было сказано.