Священник

      Юра не думал, когда просил Серого и Снежку накрасить ему лицо гримом. Поэтому, они вполне успешно истрачивали белый, красный и чёрный цвета на отцовском лице, переговариваясь о том, какой из верхних треугольников длиннее. В конце концов удостоверившись (не без помощи линейки) в том, что те одинаковые — наконец подпустили батька к зеркалу. Брюнет глаза растопырил, конечно. Дети над ним лишь хихикали. М-да, а говорят, в первое апреля нельзя никому верить. Оказывается, тридцать первое октября тоже подходит под это предупреждение. Жаль, что Челябинск узнал об этом только тогда, когда уже чувствовал половину лица разукрашенной, а Магнитка сказал, что грим — водостойкий. Такого подъёба от своих же отпрысков Татищев точно не ожидал. Времени смывать это всё не было, а в дверь гостиничного номера, как назло, именно в этот момент постучали.       — Юр, я слышу, что ты орёшь на детей. Ты скоро там?       Костя не ожидал, что когда ему откроют дверь — перед глазами предстанет Челябинск не в растянутой футболке, и с маской какого-то "антомимуса" на лице. Костя, честно, не запоминал разговоры Серёжи и Кати в машине, но Юра сказал, что хочет быть "ближе к молодёжи", и именно поэтому (нет, совершенно не потому, что ему было лень заморачиваться над образом) наденет на вечеринку детскую развлекаловку. И не в растянутой футболке...       — Будут шутки про клоуна — убью. — Смирил, даже не глядя пока на человека напротив.       Юра стоял "при параде". Можно ли назвать красный галстук, криво-косо натянутый, жёлтую рубашку и зелёный костюм, сомнительного качества, — парадными? Да и белое лицо с элементами "джокерства" не придаёт официоза. Хотя, не в положении Кости смеяться: у него сейчас волосы зачёсаны воском на манер Московского, на груди висит огромный золотой крест, а на плечах лежат омофор, расписанный также золотом, и чёрная мантия в пол. Поэтому, вопрошать о том, почему Юра раскрасил себе лицо на хэллоуин, Костя не стал. А, признаться, хотелось. Зато вот Татищев не постеснялся и заржать, и остроумием блеснуть.       — Нихуя ты священник. Сегодня разрешу им называть тебя Отцом. — Юра носом показал на выглядывающих из-за дверного косяка детей, взлохмачивая макушку старшего.       — Не матерись при них, Юр. — Уралов улыбнулся, покачивая головой.       — Каюсь-каюсь, Батюшка. — Юра поднял руки, ступая шаг вперёд и выходя из номера. — Пошли.       Алкоголя было много, но, справедливости ради, он был хотя бы качественный. На качестве настаивали только Костя и Аня (все остальные просто согласились), а потому выбрали что-то среднее между абсолютной дешманью из ларька и элитными импортными напитками. Но, пожалуй, без скидки от Даниса, которую тот любезно выпросил по просьбе Кости у какого-то дяди Шамиля, всё было бы несколько хуже, ведь большинство (кроме Ильи, который именно по своей жадности чуть не остался в Кургане) понимали, что печень им потом "спасибо" не скажет.       Но все абсолютно забыли тот факт, что качественный алкоголь качественен во всём, а потому и градус был будто выше, опьяняя быстрее. И Юра как-то поздновато понял, что и он, и Костя (последний, что удивительно) выпили очень уж много, а стоят подозрительно близко. И понял это он не спустя пару секунд, ещё в зале, когда чужие губы вели по ключицам, а собственные ягодицы оказались в костиных больших ладонях, а несколько позже, когда эти же ладони активно расправлялись с юриным ремнём, а он затылком упирался в кафельную стену туалетной кабинки.       — Катюш... — Вяло-осознанно произнёс Юра, чувствуя, как у Кости возникли проблемы с пряжкой. — Напомни, что мы делаем?       Уралов посмотрел на него сквозь некий транс, шире открывая глаза. У Юры те тоже по пять копеек, лицо, несмотря на потёкший грим, покрыто не то пьяным, не то смущённым румянцем, а волосы взъерошены. Костя понимает, что такой Юра его "вдохновляет" ещё больше, и начал принимать более усердные и, что главное, более успешные попытки снять чужие брюки.       Юра, на спиртную голову, только неровно выдохнул, принимая чужие действия как факт. Всё-таки, у Челябинска есть чудесная способность подстраиваться под любые обстоятельства, будь то метеорит, невзаимная любовь или друг, прямо сейчас собиравшийся ему отсосать в туалете гостиницы. Хотя, друг не абы-какой, а очень даже возбуждающий. И Юру пробрало на лёгкий смешок, когда он понял, что у него встал на Костю в костюме священника. М-да, градус даёт о себе знать странными причинами для смеха.       В любом случае, Костю это не смущает, и очень скоро Юра заткнётся, почувствовав, что остался, вообще-то, без брюк и даже без трусов. Уралов, чёрт побери этого неофициального священника, умеет заткнуть красиво.       Костя обхватывает рукой товарищеский член и проводит по всему основанию, слегка надавливая на головке. У Юры дыхание перехватывает от такого, и он стукается затылком о стену, напрягаясь и прикусывая губу. Принимающий делает ещё пару размашистых движений ладонью, растягивая естественную смазку по стволу, и останавливается ненадолго, заставляя обратить на себя внимание. Удаётся, и Юра вновь переводит осоловелый взгляд в чужие глаза. И лишь удостоверившись в том, что на него смотрят, Костя обхватывает губами член и слегка мажет языком. Нихуя он не святой отец, если делает так похотливо!       Юра, не в силах сдержать постанывание, чуть подаётся вперёд действиям старшего. Уралов сперва выпускает плоть изо рта, чтобы в следующий момент взять уже наполовину, активно смачивая слюной полость. Ебал Татищев, как Костя, оказывается, умело работает ртом! И головку вокруг обводит языком, пробирая до мурашек, и прикусывает совсем-совсем слегка, и принимает почти до основания. Юра готов бы петь дифирамбы, да ничего, кроме сдавленных стонов, произнести не может и лишь кладёт руку на двухцветный затылок приятеля, сильнее притягивая к себе.       Костя, на удивление, даже не поперхнулся от таких действий, не сбиваясь с набранного темпа, и вполне активно водил голову туда-сюда, поглядывая исподлобья и выбившейся чёлки на Татищева, лицо которого выражало непривычные, для Кости, эмоции. У него глаза закатывались, и рот неровно выдыхал стоны вперемешку с ураловским именем. Последнее позволяло работать усерднее, что не могло не радовать обоих.       — Катюш, я с-щас.       Голос звучал по-странному уверенно, примерно оповещая принимающего, о каком "сейчас" идёт речь. Уралов отпускает член, вновь переводя на него руку. Последние движения, и в ушах звоном отдаётся татищевский крайний стон, а на руке чувствуется тёплая жидкость. Оба дышат громко.       — А вы, Батюшка... — спустя минуту начинает Юра, еле-еле успокаивая сердце. — ... по-божески сосёте.