Прощание

      Тихая, безлюдная ночь близ гор Тяньхэн была чем-то поистине удивительным и невероятно прекрасным. Такой живой, яркий и местами даже чересчур шумный город сейчас казался слишком пустым, слишком тихим. В такой поздний час на улице не было ни единой души, и оттого казалось, что время и вовсе остановилось. Блеклое свечение неполной луны стало единственным, что указывало запоздалым путникам путь.       Шагая вровень со своим извечным компаньоном вдоль каменной дороги и держа руки за спиной, желтоглазый юноша еле слышно напевал какую-то мелодию, изредка прерываясь из-за забытых им слов, тем временем как первый украдкой наблюдал за ним, то и дело отводя взгляд с боязнью быть замеченным, хотя уже давно являлся таковым.       Безлюдная ночь близ гор Тяньхэн была чем-то поистине удивительным и невероятно прекрасным, но даже близко не стояла рядом с Син Цю. Восхищению Чуня не было предела, как и всей той неопределенности, волнению и избытку эмоций, на которые ежедневно тратилось поразительное количество мороженого. Экзорцист проводил более девяти десятков процентов всего своего времени с Син Цю, и с каждым днём, каждым проницательным взглядом янтарных глаз, с каждой ехидной, а порой и нежной, спокойной улыбкой, с каждым касанием, таким трепетным и не настойчивым, но явно намеренным, он всё сильнее терялся. Чун Юнь знал, что с ним творится, но до последнего боялся признавать.       Любовь — то чувство, которое с невероятной силой манило, и одновременно отталкивало. В каждой книжке, которые они читали с Цю, любовью называли жар, огонь, тепло, порой даже безумие. Прекрасный букет запретных плодов для молодого экзорциста. И Чун Юнь, таща свою тяжёлую ношу, смирился уж как три месяца назад. Не сказать, что и до этого юноша часто общался с противоположным полом, но после практически совсем перестал. Но любовь порой хитра и жестока.       Юнь-Юнь далеко не сразу понял, что же с ним творилось. Его ранее мимолётные взгляды, направленные на его лучшего друга, совершенно незаметно превратились в долгие, невольные любования. Каждый взгляд, каждое касание, которых юный Господин требовал ну очень часто, заставлял выбираться из-под обломков льда бабочек в его животе. Когда Син Цю смотрит на него так безмятежно, а иногда вместе с тем и радостно, когда касается руки ненавязчиво и аккуратно, переплетая пальцы, словно в одно мгновение все камни падали с плеч, и душа, со временем всё более измученная, очищалась, начинала трепетать, не поспевая за учащенным биением сердца. Внутри всё в миг становилось пусто, но было от этого лишь наоборот — приятно, спокойно. И тепло, густое, но не обжигающее, почти не повышающее температуру, разливалось по всему телу, что невольно расслаблялось каждый раз, когда во время их небольших привалов мечник, вновь открывая книгу, ложился на его сильное плечо. И переплетая свои пальцы с чужими, касаясь изящной ладони, усеянной мозолями, вместе с совсем не горячим жаром в голову легконько ударяли не мысли, а отрывки неизведанных чувств. Чего-то собственнического, перемешанного с ярым стремлением защитить.       И только затем, когда Син Цю вновь прозрачно намекая зачитал ему отрывок о любви, оказалось, что она могла быть совсем не обжигающей и не безумной. Словно водная прозрачная гладь, радостно и трепетно звенящая от каждого прикосновения к ней. Отзывающаяся музыкой в глубине сердца и зарождая в нем ровно такую же нежную, спокойную мелодию. Такую, которая так сильно подходила Син Цю.       В раздумьях своих юноша совсем не замечает, как скоро они добираются до распутья. Вот уже двери здания торговой гильдии, а за ними и комната, выделенная специально для юного Господина. В последнее время Цю всё реже стал оставаться ночевать у Чун Юня. Отец его уже как пару месяцев был в командировке, и пускай многими делами распоряжался старший брат, Син Цю так же перепало множество забот. Они стали видеться не так часто, как ранее. Друзьям еле как удавалось выловить пару свободных часов для подобных ночных прогулок, чего уж зарекаться о совместных странствиях и приключениях, в которых ранее они могли пропадать целыми днями.       Ах, как сильно Син Цю желал, чтобы его дорогой Юнь остался с ним на ночь. Чун Юнь был поистине потрясающим, пускай порой Син Цю и злился, что тот совсем не проявлял эмоции по отношению к нему. Знали бы все остальные, как трудно вывести из себя этот кусок айсберга, добраться до теплого, пылающего ярким огнем сердца, упрятанного за тысячами слоев льда. Если б только юный мечник знал, что уже давно поселился в сердце его во всех смыслах холодного друга. Если бы только он нашел в себе силы признаться, какими чувствами Син Цю из раза в раз полыхал, когда Чун просто-напросто был рядом.       С ним было.. очень спокойно. Чувство безопасности, о которой мечник никогда не просил, но обеспечивался ею практически на постоянной основе, стало одной из главных причин, по которой владелец гидро глаза бога так сильно привязался к Чуню. И не потому, что Син Цю боялся за свою жизнь и желал этой безопасности, вовсе нет. Син Цю полюбил это чувство потому, что оно, как и Юнь-Юнь, излучало спокойствие, тепло, уют и возможность быть рядом с другом совершенно безмятежным, быть самим собой. Полюбил это так же, как полюбил этого холодного, но такого чарующего и милого экзорциста. И рядом с ним Син Цю переставал чувствовать себя одиноким, скованный рамками приличия и «благородной крови». Чувствовал тепло чужих покрытых мозолями рук, искреннюю и столь нужную ему заботу, этот смятенный украдчивый взгляд голубых глаз и любил, любил, любил. Любил от макушки до кончиков пальцев. Любил его тело, любил его душу. Сгорал и плавился от любви к своему лучшему другу, и медленно потухал из раза в раз в одиночестве, так и не находя в себе смелости сделать шаг. Шаг в чужие согревающие и любящие объятия, так сильно нужные Син Цю. Особенно сейчас. —Вот и всё?       Юный Господин долго молчал, прежде чем наконец взглянуть в глаза Чуню. От той тревоги и грусти, которой в один миг переполнились потухшие янтарные глаза, у экзорциста в груди что-то жалобно ёкнуло. —Сколько.. мы не будем видеться? — Чун Юнь говорит тихо, практически шепотом. Он совсем не замечает, как неосознанно сделал шаг ближе, сокращая и без того маленькую дистанцию до пары ничтожных сантиметров. —Пять дней, — Син Цю кажется, что у него буквально разрывается сердце, когда он вспоминает о том, по какой причине Чун Юнь не мог остаться на ночь. Этим утром состоится перевозка товаров в Инадзуму. Его брат слишком занят делами гильдии, чтобы поехать, потому туда отправляют младшего. —Если не возникнет проблем с доставкой и путем назад.       К горлу подкатывает ком; у Син Цю от того, что он не мог представить, как справится в чужой стране совершенно один, без своего дорогого друга, а Чун Юня — от того, какие тревоги возникали у него по поводу этой поездки. Он не будет там, вместе с ним. Не сможет поддержать, защитить. Не окажется рядом вновь в тот момент, когда будет нужен. От мыслей о том, что может случится, если корабль попадёт в шторм, у него поднималась температура. —Но, когда я вернусь, мы с тобой устроим самый долгий поход в нашей жизни. Хорошо?       Юный мечник заставляет себя улыбнуться, но взгляд, переполненный беспокойством и грустью, боязнью расстаться, выдает его с головой. —Син Цю, — экзорцист на мгновение смотрит вниз, но вновь поднимает на того глаза, переполненные ровно такими же чувствами. Он хочет взять чужую руку в свою, но упорно держится. Чун знает, что не может поехать, но спросит об этом снова. —Ты уверен, что мне не нужно ехать с тобой? —Да.., —Син Цю глубоко вздыхает, выдерживая паузу. —Да, уверен. —Но это совсем другие земли, другие законы и люди. В Инадзуме очень опасно. И этот корабль, вдруг с ним что-то случится? Син Цю, прошу, позволь мне.. —Юнь-Юнь, — мечник перебивает того, глядя в глаза друга уже более уверенно, говоря твердо и четко. —Я поеду один. Я должен справиться сам, это мои обязанности как наследника гильдии.       Он вновь тяжко вздыхает, но после смягчается, улыбаясь уголками губ. В этот раз искренне, хоть и невольно. Син Цю делает маленький шажок вперёд, берет чужие руки в свои, слабо сжимая. Смотрит в беспокойные глаза напротив и чувствует, как сердце Чун Юня забилось быстрее, практически в унисон с обеспокоенным сердцем Син Цю. Он снова выдерживает паузу. Молчит, прижимаясь близко-близко к самому дорогому человеку на свете. Всё ломается, не может решиться, и ругает себя за собственную медлительность. Если с ним вдруг что-то случится, пускай вероятность и была крайне мала, последнее, чего хотел Син Цю перед смертью, так это жалеть, что он не попрощался с Чун Юнем. И не сделал то, что так давно хотел. И единственное, чего боялся Син Цю, так это по возвращению домой застать друга с кем-то, кто успеет украсть его сердце раньше, чем это сделает Цю. —Юнь-Юнь, — повторяет вновь, но в этот раз совсем тихо, выдыхая столь излюбленное прозвище в губы напротив. Чун Юнь задерживает дыхание, заливаясь ярким румянцем, какой был на щеках у уже давно похитившего его сердце Син Цю. Он смутно верит в происходящее, и наряду с неутихающим беспокойством от волнения понемногу начинает терять над собой контроль. В иной ситуации он мгновенно потянулся бы за мороженым, но сейчас, плененный взором, переполненным горячей, безграничной любовью, он не мог сдвинуться с места. —Дождись меня, ладно?       И примыкает к чужим слегка потрескавшимся губам. Целует неумело, но беспредельно чувственно, пытаясь в один короткий поцелуй уместить всю ту любовь, от которой сгорал долгие месяцы и делает это так, словно в последний. И не успевает экзорцист опомниться, как Син Цю отстраняется, не давая ни единого шанса ответить. Он медленно и нехотя отпускает руки друга, улыбается ему напоследок стыдливо, но радостно, и в следующее же мгновение исчезает за дверьми штаба гильдии.       Чун Юнь остаётся совершенно один, посреди темной, безлюдной улицы. И когда отходит от ступора, наконец осознав происходящее, обнаруживает у себя в руке небольшой мягкий шнурок с белой кисточкой с голубыми концами. Его сердце пробивает несколько ударов, и температура вновь поднимается, но о нужде использовать мороженое юноша совсем забывает. Он поднимает взгляд и смотрит в единственное окно, откуда горел свет, и улыбается, сжимая в руке подарок. —Я обязательно тебя дождусь, дорогой Син Цю.