Хищный снег

Снег в Чреве бывал редко. Шестая не помнила, как давно видела его последний раз. Ничего хорошего он не сулил, неся с собой холод, жажду и опасности поверхностной части корабля. В дыру, через которую в луче света плавно опускались снежинки, могли плеснуть волна, влететь хищная птица или заглянуть кто-нибудь из Её подручных. Естественно, при любом раскладе всё кончилось бы печально. И всё же луч холодного света манил Шестую. Снежинки, падая в пробоину, уже образовали небольшой сугроб, и даже пол под ногами почти не качался, словно желая сохранить красоту. Шестая тихонько выдохнула, крохотное облачко пара растворилось почти тут же. Она обняла себя и закуталась в дождевик поплотнее, понимая, что её уже потряхивает. Шестая вытянула руку, взглянула на ладонь, покрутив её так и эдак, но в темноте ничего не было видно, и незаметно для себя Шестая сделала несколько шагов на свет. Ногти посинели. Она сжала кулак, начала переступать на месте и вдруг осознала, что преодолела уже половину расстояния до светового столба, хотя клялась к нему не приближаться. Искрящийся чистотой снег манил, хотелось плюхнуться в него и поваляться, покататься, зарыть в него руки и ноги, а потом резко вытащить, осыпая себя снежинками. Эти мысли дарили какую-то странную, непривычно светлую радость. Не ту радость, с которой наблюдаешь, как нападавшая на тебя крыса бьётся в мышеловке, и даже не ту, с которой находишь краюху хлеба, истекая слюной от голода. Похожую радость Шестая испытывала при встрече с другими детьми, но тоже очень, очень давно. Они тогда были добры, они поделились едой, теплом, разговорами… Иногда Шестой не хватало разговоров. Чрево быстро учило хранить тишину, убивая шумных. Была девочка, носившая красный матерчатый плащ, — она хвасталась, что украла носовой платок у Сторожа, и никто бы ей не верил, если бы не знак, вышитый в уголке. Девочка в красном плаще любила петь, девочка в красном плаще любила двух сестёр, что носили коричневые шапки. Девочка в красном плаще перестала петь только когда тонкая рука с лишними суставами схватила её. И, укусив эту руку, она заслужила быструю смерть. Младшая из коричневых шапочек в слезах рассказывала, как хрустнула шея. Старшая молчала, надвинув шапку поглубже. Она тоже любила девочку в красном плаще, а за спасение сестры любила её даже сильнее. Шестая не знала, каково любить других детей. Ей не хотелось улыбаться при виде других мальчиков и девочек, ей не хотелось поправлять одеяло на крохе, не расстающемся с розовой панамкой, или держать за руку дитя в синей пижаме, даже если ночь прорезали его крики от кошмаров. Ей не хотелось оставаться одной, но когда её выгнали, она не расстроилась. И всё же… по историям она скучала. Снег в луче света обещал выслушать все её истории. Он обещал нашептать-нашуршать ей свои. Он обещал смыть с жёлтого дождевика грязный налёт Чрева и даже очистить саму Шестую, если бы она только позволила. Только приблизилась. Шестая стояла и зачарованно смотрела на снег. Снег смотрел на неё.