Верь мне

      — Эрен, надо поговорить.       Бертольд с детства ненавидит эту фразу. От нее добра не жди. Дома она обычно предвещала наказание от папы с мамой, а какому ребенку нравится разочаровывать своих родителей? Он, в конце концов, даже в воины подался, лишь бы отец им гордился. Здесь же, на земле дьяволов, еще и произнесенная Райнером, эта фраза могла означать как простое обсуждение их дальнейших планов, так и предзнаменование момента, когда все окончательно полетит к чертям. Неважно даже, к кому эти проклятые слова будут обращены, к нему с Энни или к кому-то из их друзей — случай с беднягой Марко тому доказательство. Достаточно просто одного неподходящего момента, незамеченной пары любопытных ушей или очередного приступа забывчивости от их негласного лидера, чтобы все то, чего они таким трудом и столькими лишениями добивались эти годы, рассыпалось в прах. Ведь Эрен, которому эти слова и предназначались, не простодушный Марко.       В Эрене сила Атакующего титана и решимость, способная свернуть горы. У него за спиной — пара десятков обученных солдат, привыкших смотреть смерти в лицо, и чья рука разве что лишь слегка дрогнет перед решающим ударом, когда поступит неизбежный приказ расправиться с предателями. Но, что важнее всего, за ним стоит Микаса. Всего в нескольких метрах от них, преодолеть которые такой способной девушке не будет стоить и пары секунд. И за его спиной она отнюдь не прячется, как может показаться со стороны незнающему человеку. Не берите в счет их с Эреном разницу в росте — он ведь и сам (конечно, исключительно буквально) смотрит на Райнера сверху-вниз столько, сколько существует их дружба, но роль защитника в их спаянном тандеме при этом вовсе не за ним.       — Что такое? — Эрен заинтересованно оборачивается. Микаса, конечно же, тоже, хотя с такого расстояния до нее должны доходить лишь обрывки фраз. Одолеть эту парочку будет непросто, думает Бертольд, про себя уже готовясь к худшему. Ведь с момента их вступления в военную полицию, стоит только Райнеру открыть рот, почти невозможно предугадать, кто заговорит им на этот раз — солдат или воин. И что именно он скажет.       — Пять лет назад мы… — начинает он, заставляя Бертольда напрячься всем телом от резкого осознания.

Солдату не больше трех.

      Это становится последним проблеском разума со стороны Гувера, потому что то, что он творит в следующий миг, по идиотизму сравнимо лишь с надеждой на добровольный уход Эрена вместе с ними. Так, по крайней мере, думает сам Бертольд, пока огромными глазами смотрит в не менее ошарашенные напротив. Складывается такое впечатление, что этим внезапным поцелуем он напугал самого себя даже больше, чем Райнера, никак не ожидавшего того, что его друг дернет его на себя за ворот рубашки с такой силой, что он едва не выдал себя порывом схватиться за его плечо для опоры раненой рукой вместо здоровой. Но и на этом сюрпризы не заканчиваются: вместо того, чтобы в осознании своего поступка в ужасе от него отпрянуть, Бертольд вновь его удивляет, заключая в осторожные, чтобы не потревожить руку, объятия, незаметно для Эрена шепча Брауну на ухо «прошу, не надо».       В голове Гувера, едва перебивая бешеный стук сердца, звучит тысяча оправданий собственного поступка. Он думает, что такие серьезные решения должны обсуждаться между всеми членами группы заранее. Пусть Райнер их лидер, это не давало ему права действовать столь опрометчиво, подвергая опасности не только себя, но и друга! Да и вообще, разве сейчас подходящее время для разоблачения, когда они все еще не вызволили Энни? Не собрался же Райнер ее в самом деле бросить… И да, он сам буквально только что сказал Райнеру, что хочет вернуться домой, но он же не имел в виду прямо сейчас! Кто же знал, что тот воспримет все так буквально?!       В общем, продолжать попытки переложить вину для успокоения собственной совести на друга можно было бесконечно, но, к огромному сожалению Бертольда, самого факта ничто уже не изменит: это он поцеловал Райнера, а не наоборот. Из всех возможных вариантов отвлечения он, поддавшись чувствам, выбрал тот, который ни в коем случае нельзя было трогать. Может, потому что подсознательно понимал, что ни при каких иных обстоятельствах он бы на такое просто не решился. А когда каждый твой день рискует стать последним, рано или поздно даже в такого безнадежного трусишку может вселиться кратковременная решимость. Иначе как объяснить хотя бы самому себе, что дважды проломить стены, обрекая тысячи невинных людей на гибель, почему-то оказалось не так страшно по сравнению с неуклюжим признанием в чувствах к другу детства? Еще и при свидетелях!       Однако несмотря на сковавший его страх, Бертольд не отстраняется, а лишь утыкается Райнеру носом в изгиб шеи, словно пытаясь спрятаться от внимания сразу трех пар глаз. Последний кладет здоровую руку ему на спину скорее машинально, потому что его мозг все еще занят попыткой обработать случившееся.       Бертольд. Его. Поцеловал.       Прямо на глазах у Микасы и Эрена.       Их с Энни застенчивый, тихий Бертольд.       Сделал первый шаг раньше него!       Немыслимо!       Как ни странно, первым из оцепенения выходит Эрен. На реакцию же Микасы Райнер не рискует даже смотреть. Эрен тушуется, с неловкой улыбкой ероша волосы на затылке.       — Это то, что ты хотел мне сказать, Райнер? Про пять лет…       Словно почувствовав опасность, Бертольд вдруг наконец отстраняется, правда совсем чуть-чуть, только чтобы иметь возможность крайне выразительно посмотреть на Райнера этими своими грустными зелеными глазами. Мог ли этот чертенок догадываться, какую власть над Райнером имеет один лишь его взгляд? И что теперь сильнее, чем провалиться сквозь землю от смешливого тона Йегера, Райнер хочет только вновь припасть к губам, по которым уже успел соскучиться за мучительно долгие секунды разлуки. Его желание столь сильно, что он не сразу вспоминает, что от него все еще ждут ответа.       — А… да! — но вместо исполнения оного Райнеру не без сожаления остается лишь скормить другу очередную порцию вранья. За последние три года он делал это так часто, что уже и сам начал путаться в том, в какие слова он вкладывает искренность. Разве что в адресованные Бертольду с Энни. — Я хотел сказать, что мы были не до конца честны с тобой насчет… — в любой другой ситуации Бертольда бы даже развеселило то, как густо Райнер заливается краской после этой неловкой запинки, — природы наших отношений…       И если Эрен и замечает очевидную несостыковку в его ответе, он ничем это не выдает.       — По правде говоря, мы с ребятами уже давно подозревали, — со все той же лукавой улыбкой признается тот, чем приводит обоих воинов в замешательство. Но долго думать над его чертовски смущающим признанием им не приходится, потому что следующие слова Йегера с садисткой точностью проходятся клинком по и без того кровоточащим сердцам обоих:       — Но вы не переживайте. Вы мои друзья, и я рад за вас. И я уверен, что остальные ребята воспримут это так же.       — Спасибо, Эрен, — отвечает уже Бертольд, надеясь, что Йегер в случае чего спишет вымученность его улыбки на трусоватый характер. На долю секунды во взгляде их товарища мелькает что-то тоскливое, словно он знает больше, чем говорит. Как если бы понимал, что Райнер собирался сказать что-то совсем иное. Или, может, это в самом Бертольде в очередной раз подает голос тревожность?       — Пойдемте, а то скоро дождь начнется.       Эрен разворачивается, отдаляясь от них неспешным шагом вместе с шансом на его поимку. Микаса еще некоторое время сверлит их задумчивым взглядом прежде, чем проследовать за Эреном. А Райнер делает вид, что не заметил, что еще секунду назад она держала руку на спусковом крючке клинка. Все актеры сыграли свои роли идеально, отмечает он про себя с мрачной усмешкой. Похоже, только его дорогой Бертольд не осознает до конца, что их время уже на исходе.       — Мы вас догоним!       К Райнеру наконец возвращается не только все еще чуть хриплый от волнения голос, но и самообладание.       — Что это было, Берт?       — Прости… — Бертольт стоит, потупив взгляд, до боли привычным жестом обнимая себя за предплечье. — Я просто испугался, что ты собирался нас раскрыть.       — То есть… ты сделал это, только чтобы отвлечь меня? Что-то в голосе друга все же заставляет Бертольда поднять глаза. Когда тот вот так смотрит исподлобья, он выглядит будто… разочарованным? Может ли быть такое, что Райнер надеется услышать отрицательный ответ? Мысль об этом при всей своей невероятности тем не менее ободряет Гувера. Пускай, он хотел признаться не так и не здесь (если бы ему, конечно, вообще когда-либо хватило на это смелости), почему-то именно сейчас правильный выбор слов кажется очень важным.       — Нет, не только, — осторожно начинает Бертольд, к своей чести, больше не отводя взгляд от слушающего его едва не затаив дыхание Брауна. — Но в первую очередь потому, что я хочу вернуться домой, Райнер.       В дом, где они никогда не были столь же свободны, как здесь, несмотря на риск обнаружения и окольцовывающие их стены. В дом, где тоже была стена, выходить за которую было опасно для жизни. В дом, большинство жителей которого относилось к ним хуже, чем так называемые «островные демоны». В дом, по прибытии в который их вновь кинут на амбразуры в очередной бессмысленной войне, а по истечении до смешного короткого срока жизни скормят тройке других таких же несчастных детей, какими были они.       Но в то же время дома море, даже небо там кажется роднее, там его отец, его комната с его любимыми книжками и его друзья. Они такие же, как он, они его понимают, и им не нужно беспрестанно лгать, ненавидя себя за это каждый чертов день. Их жизни ему, в конце концов, не пришлось превратить в ад, а значит он может не опасаться того, что однажды кто-то из них прострелит ему голову. Да, их дом не идеален. Настолько, что порой Бертольд опасается вовсе перестать считать свой дом таковым, влюбившись в миролюбивый Парадиз, к чему столь близок сейчас Райнер. И это будет опасно. Ведь у них уже пять лет как нет пути назад. Они здесь чужие, несмотря на принадлежность к одному народу. И Райнер может сколько угодно строить из себя солдата, старшего брата, да хоть особу королевских кровей — но едва (не если) маски наконец спадут, он снова станет для всех, к кому опрометчиво успел привязаться, тем, кем являлся изначально и кем быть не перестанет даже после своей смерти. Воином. А значит врагом.       — Я ведь обещал, что мы вернемся, — тихое, почти ласковое напоминание вырывает Бертольда из его тоскливых мыслей. В последнее время как-то совсем не думается о чем-то другом. Его голова теперь всегда занята если не самобичеванием, то Райнером. Попробуй еще разберись, что из этого влияет на него хуже.       — Нам с Энни, я помню. А теперь остались лишь мы вдвоем. Райнер, я не хочу потерять еще и тебя! И уж тем более оставить тебя одного, — в порыве чувств Бертольд хватает Райнера за руку, прикладывая ее к своей груди. Чтобы не только одними словами донести до него, ради кого бьется это сердце. — Неважно, воин ты или мнишь себя солдатом, я с тобой до конца.       Эта искренность, что дороже любого самого слащавого признания в любви, становится последней каплей. Райнер едва не сбивает опешившего от такого порыва Бертольда с ног, врезаясь в него в неуклюжих из-за повязки объятиях. Но почти что воет он отнюдь не от боли в потревоженной руке. Эта боль душевная, перекликающаяся с благодарностью и облегчением столь тесно, что их почти не отличить друг от друга.       — Я думал, сейчас самое подходящее время. Вдруг Эрен бы согласился…       Говоря это куда-то Берту в шею, он снова чувствует себя тем слабым брошенным мальчиком, жалующимся незаметно утирающей слезы матери на несправедливость этого мира. Но он больше не спрашивает, почему отец не живет с ними. Не ищет поддержки, как на тренировках, на которых он вновь и вновь падал на колени, а Бертольд неизменно оказывался рядом, чтобы подать ему руку. Сейчас ему нужна суровая правда, озвучить которую самому почему-то так невыносимо сложно, и Бертольд, словно за эти годы научившийся безошибочно угадывать все его мысли и желания, точно они были его собственными или, что более вероятно, одними на двоих, как всегда оправдывает его ожидания.       — Для этого никогда не будет подходящего момента, — прикрыв глаза, с нескрываемым сожалением шепчет тот в светлый висок, касаясь его губами в целомудренном поцелуе, — что бы ты ни сказал, когда бы ты ни сказал, и какими бы «мягкими» ни были обстоятельства нашего разоблачения, их реакция останется неизменной. И ты знаешь это.       Правда отрезвляет, высушивая так и не пролитые слезы, на что Райнер и рассчитывал. К нему вновь возвращается ясность. И хотя в объятиях любимого человека тепло и спокойно даже на продуваемой всеми ветрами стене, у них все еще есть задача, которую необходимо выполнить. Влюбленных в равной степени переполняет и восторг от долгожданной близости, и страх перед грядущим. Но пока они вместе, они оба уверены, им по силам все.       — Если это все неважно, Берт… Может, все-таки пора? — Райнер приподнимает голову, заглядывая тому в глаза, осторожно тянет его за рукав, безмолвно прося идти с ним. — Мы сможем не только забрать Эрена, но и вернуть Зубастого. И когда их погрузят на корабль, мы тут же вернемся за Энни!       — Ты все равно хочешь сделать это прямо сейчас? — не столько вопрос, сколько усталая констатация факта. Бертольд не станет препираться в любом случае — слишком Райнеру доверяет. Если тот столь упрямо настаивает, что время пришло, значит, это действительно так. Бертольду остается только прибавить шаг, чтобы поспевать за ускорившимся Брауном. И надеяться, что они переживут и этот день.       — Другого шанса может не быть. Эрвин не успокоится, пока не поймает нас. В прошлый раз у него не получилось лишь по чистой случайности, из-за которой мы сами чуть не погибли! — Райнер кивает на свой пышущий паром импровизированный бандаж, от которого тут же принимается избавляться прямо на бегу. Белую ткань уносит за стену порывом сильного ветра, из нее уже не сделать флаг. Но никто из них и не собирался сдаваться в плен. У воинов такое не в чести.       — Верь мне, — не сбавляя скорости, Райнер находит ладонь Бертольда своей.       А тот крепко сжимает ее в ответ.       — Всегда.       Когда воинов отделяет от цели меньше десятка метров, Над Розой сверкают две золотые молнии.