Молчание

Теон всегда был слишком громким. Теона всегда приходилось затыкать. Сначала — рукой, когда мальчишки, вопреки наказам, собирались ночью в одной комнате и что-то обсуждали, смеясь и стараясь делать это как можно тише. Теон всегда был самым громким из троицы, и ближайший сидящий к нему при очередной вспышке смеха уже по привычке тянулся к Грейджою, чтобы зажать его рот рукой. Потом — поцелуями. Долгими, горячими и тягучими, как мед. Тот, кто был спереди, обычно занимался этим, а второй только больше поддразнивал Грейджоя, гладя его по телу, отвешивая небольшие шлепки, и поцплуи не всегда помогали. Но Старки старались, как могли. Теон даже помнил, когда это началось. Еще в борделе он беззлобно подшучивал над Джоном. «Ты что, даже девку не смог оприходовать? — Грейджой щурится, улыбается и почти смеется. Он всегда смеется — Джон это помнит, но менее смущенным от этого не перестает выглядеть. — Я покажу тебе в Винтерфелле, как самому себе сделать приятно.» А потом они и сами не заметили, как оказались вдвоем в одной постели. Джон — спереди, горячий, неумелый, но очень старательный, и Теон, которому совсем не до смеха — он все еще громкий, но совсем иначе, и Джону приходится целовать его, потому что за руку Теон его уже укусил, и гладить его, и от этого только еще приятнее, а Грейджой снова становится громким… Робб появился тогда на пороге совсем внезапно, когда они оба пытались отдышаться. Они оба замерли, как-то абсолютно испуганно уставившись на него — а Старк, даже понимая, что произошло, полез к ним на постель, которая для троих подростков уже была слишком мала, и им всем приходилось уже лежать на боку, близко-близко друг к другу. «Двиньтесь, — бормочет Робб, утыкаясь куда-то между лопаток Теона и обнимая его за талию. — Могли бы и меня позвать…» Теон смеется, и Джон снова вынужден закрыть его рот рукой. А завтра… Теон смотрит на Старков и улыбается. Один — мертвец с ярко-ярко голубыми глазами, второй — мертвец с волчьей головой. И сам он, седой, слишком худой и уставший, тоже давно мертвец. «Теперь я тоже буду тихим,» — говорит Теон, шагая в родные холодные объятия.