падаль

Сердце внезапно исходит в пыль и лезет из горла, приходится отвернуться. Нервные пальцы прячутся в широких белых рукавах хаори, Юзуха отстраненно замечает, как дернулись назад плечи. Лицо Хаккая из весело улыбающегося оплывает в сосредоточенное, и сам он весь подбирается и каменеет, локтем уперевшись в низкий подоконник. Хаккай старается не смотреть в сторону Тайджу, будто бы даже делающего вид, что его младших здесь нет, в ателье есть только он и Мицуя, но Юзуха стоящая рядом — буквально на расстоянии протянутой беспомощно руки — подмечает, как сильно он напрягается, и напряжение нарастает в такой градус, когда все это несчастное здание от нечаянно брошенного слова невпопад может взлететь на воздух. — Ужасно себя чувствую из-за того, что столкнул вас всех в одном месте без предупреждения, простите, — Мицуя перебирает бирки на вещах и снимает нужный чехол с пиджаком, — твой? — Издеваешься? — фыркает Тайджу. — Ты сам не помнишь? — невинно предполагает Мицуя, кусая английскую булавку за шляпку и оставляя ее так во рту. Юзуха хихикает, спрятав смех в рукаве. Они все слишком давно не виделись, не хотелось, не отболело. Тайджу бы надо просить прощения — слёзно, долго и много, но молчание затягивается и не прерывается. И продолжать бы ему в том же духе. Юзуха отмирает, делает шаг к молочного цвета кимоно на манекене, аккуратно приглаживает плечо, едва касаясь. Вышивка по полам струится вниз, блестящая, едва не парящая над тканью. — Ты хорошо постарался, Така-чан. — А то, — с готовностью поддакивает Хаккай, — он у меня ужасно талантливый. Крохотный праздник жизни — Тайджу ощущает себя чужим настолько, насколько это возможно. — Ты выходишь замуж? — Да, — Юзуха вскидывает голову, глядит прямо и уверенно с секунду, и этого достаточно. Тайджу выходит из ателье на тяжёлый летний воздух, держа чехол с новым пиджаком на плече, как слышит, что за ним идут вслед — гулко бухают по ступенькам толстые подошвы сандалий, Юзуха так ни на сантиметр и не выросла и компенсирует, как может. — Это дурацкий троп. — Какой же? — Когда свадьба расстраивается в самый подходящий для произведения момент. Я этого не хочу. Тайджу несмотря на свою отталкивающую серьезность выглядит виноватым, Юзуха вздыхает, приходи, приходи, не приходи. Хочется потянуться, вцепиться, врасти и не отпускать, но нужно отступить, здравый смысл требует отступить — они всю жизнь пытаются уйти друг от друга, изжить, вытравить и выбить любое упоминание о себе, положительное и трепетно взлелеяное, лишь бы не отзываться на собственную природу. Им просто не повезло. У Хаккая есть Такаши — он нашел его ещё в детстве, точно всё вселенское везение семьи Шиба себе забрал, ведь Такаши любит Хаккая в ответ также безмерно, одаривая игольчатыми поцелуями с забытыми булавками во рту, пройдя путь от лучших друзей, поддерживающих в самые тяжёлые времена, до тех, кто заучил все мельчайшие жесты и им даже не требуются слова, чтобы понимать друг друга. Это прекрасно, это возвышенно и это тот пример, который хочется приводить, когда разговор заходит о родственных душах. — Я бы хотел увидеть тебя ещё раз. Если позволишь. Я бы хотел никогда в жизни тебя не встречать, не знать ничего о тебе, ни имени, ни лица, но. Юзуха стоит напротив, рукава трепещут на лёгком поветрии, и она кажется такой близкой и родной, что все изнутри наливается горячей тяжестью, словно бы в солнечном сплетении наконец вызрело самое настоящее солнце. Но невозможно выкинуть отголосок прошлой жизни из головы, вытянуть из памяти и очистить от этой скверны, оно теперь с ними до самой смерти и будет после, когда прах аккуратно ляжет к праху — придется взяться за руки и идти к намоленному свету вместе. — Может, ещё здесь столкнёмся. Не хочу загадывать наперёд. Или не придется, Тайджу кивает Юзухе и, не растрачиваясь на прочие прощания, уходит, она оставляет себя смотреть ему вслед — в колыхающийся хрустящий чехол, широкую спину и раннюю седину. Принимать того, кого ты уже и не знаешь за счёт большого количества времени утекшего со сцены разлуки неподъемно тяжело и Юзуха совершенно не хочет пускать старшего брата обратно в свою жизнь — он ушел из нее сам, ради сестры и самого себя. Тайджу сходил с ума и никто не мог ему помочь — на нем была семья, на нем повисло проклятие в виде младшей предначертанной ему сестры, все вокруг казалось какой-то охерительно тупой шуткой — но не может такого быть, это неправильно, все неправильно. От Юзухи хотелось избавиться даже сильнее, чем от бесполезного сопляка Хаккая, потому что её образ закрепился и неотрывно следовал за Тайджу, куда бы он не пошел и как бы далеко не забрел. Однажды он не проснулся, потому что Юзуха так сильно от него устала, что прокралась неслышимой в кровать и попыталась задушить, но в последний момент передумала и опустилась рядом. Тайджу проснулся глубоко утром в почти высохшей слезной луже, шея алела свежими синяками в отпечатках пальцев, Юзуха спала под рукой, точно зная, что ее за выходку протащат за волосы до самой кухни. Обычное субботнее утро — омлет с амазаке со стручками спаржи, отошедший от темени скальп, кровь под обломанными ногтями. Тайджу уткнулся хищным носом ей в кромку взбитых сном волос и лежал так, пока она сама не проснулась и не попыталась тихо слинять — в голове рисовалась одна сцена хуже другой, но ей нужно было уйти, иначе Тайджу бы не сдержался. Или Юзуха закончила бы то, зачем пришла. Сейчас все по-другому и их миры не имеют точек соприкосновения, кроме этого своего микрокосма проклятия — или благословения, кто знает.

***

В следующее такое случайное столкновение не верится, да и Мицуя не умеет хорошо врать, скрывая факт лжи — обязательно на каком-нибудь неуместном глупом жесте сразу летит. Ее свадебное кимоно практически закончено, Мицуя говорит, что осталось совсем ничего, ещё немного вышивок и все. Тайджу спрашивает, хороший ли человек ее будущий муж. Такаши странно хмыкает и отвечает: — Не знаю, мне хочется верить, что мы с Хаккаем не отдадим Юзу-чан кому-то, вроде ранней версии тебя. Юзуха с возрастом прикипела к традиционной одежде, отложив свои когяру вещи на самую дальнюю полку гардероба. Ее одеяние храмовой прислужницы мико не сходится с тем, что Тайджу помнит о ней — но эта версия Юзухи в принципе другой человек, не та яростная девочка подростка, влетающая с разбега ногой в живот обидчику и стирающая лоб о стыки татами в попытках вымолить прощение, лишь бы снова не сидеть по полночи с младшим братом в больнице, подшивая и склеивая то, что от них остаётся после гневных вспышек старшего. Юзуха в этот раз касается его пальцев, почти нечаянно, потянувшись за брякнувшим уведомлением мобильным. Обнимать ее не ново, ощущение кажется очень знакомым, как невозможно раннее детское воспоминание — когда впервые тыкаешь в розовую мягкую щеку пыхтящей младенице, а она в ответ хихикает. — Если я снова тебя увижу, я не выдержу, Тайджу, — Юзуха прячет лицо у него в груди, — придется убить тебя. — Я буду после смерти тебя доставать, этого хочешь? Напрашиваешься? Руки кажутся настолько лёгкими, почти воздушными. Хочется целовать ее, пока кожа не слезет, а поцелуи не станут болезненными, будто осиные укусы. Тело выламывает изнутри от близости, приходится отступить. Юзуха глядит исподлобья медовым глазом — кому ее такую отдавать, она воплощение греха лишь по факту рождения. Тайджу осекается, посмотри на себя, если бы не ты, многим жилось бы гораздо лучше, Юзухе в первую очередь.

***

Хаккай выглядит ужасно растерянным, Юзуха не замечает, как слезы свободно устремляются из-под век, тянется обнять его, боясь, что он в отвращении ударит ее по рукам или отшатнется, но нет, это же Хаккай, ее Хаккай, он обнимает ее за плечи и Юзухе ничего не остаётся, кроме как совсем разрыдаться ему на грудь. — Ты в этом не виновата, ты не виновата, всё хорошо. — Мне кажется, что вся наша жизнь испортилась с моим появлением, если бы не я, он бы не был таким. — Если бы тебя не было, мы были бы самими одинокими людьми на земле, — Хаккай опускает руки с ее плеч, Юзуха выразительно шмыгает, когда он снимает выпавшую ресницу у нее с носа, — ой, как сказал заумно, ты ужасная зануда, но я люблю тебя, Юзуха, и всегда буду. Юзуха посмеивается, стирая ребром ладони влагу с щек. — Даже если я стану ещё зануднее и противнее? — Это будет тяжело, но я справлюсь, — Хаккай драматично вздыхает, прикладывая сжатый кулак к предположительному сердцу с левой стороны. Зашедший на кухню поставить чайник Мицуя безошибочно и мгновенно оценивает обстановку — обычно они лениво грызутся и обсуждают график работы Хаккая. — Чего плачете и без меня? — оба Шиба молчаливо переглядываются. Такаши клацает клавишей включения на чайнике и принимается шуршать упаковками с моти, которые достает из холодильника. Не дождавшись отклика, Мицуя вздыхает и раскладывает на общем столе открытые моти по вкусу, кому какие, Юзухе нравятся с анко, Хаккаю с клубникой — сам Такаши наелся, даже успев не отойти от кассы. — Мне нельзя этого знать? Хаккай бы заикнулся, но остаётся сидеть с приоткрытым ртом, так и не выдавив из себя ни словечка. Юзуха же кивает несколько раз и нервно ворует за щеку моти, раскусив его на две части. Мицуя поддевает пальцем острый подбородок Хаккая, закрывая ему рот. — Ну ладно, надеюсь, вы не убили человека, потому что последние большие мусорные пакеты я использовал вчера. Хаккай порывисто обнимает Такаши за поясницу и утыкается лицом ему в живот, тепло бубня в мягкую ткань футболки: «боже, какой хороший, не могу». Мицуя смешливо фыркает и целует его в коротко стриженую голову.

***

Тайджу вмешивает бессчетный кубик сахара в кофе, Юзуха кусает один такой — блестящий, тёмно-коричневый — жмурится от брызнувшего света с повернувшейся в их сторону лампы. Вечерний ресторанный гам никак не даёт сосредоточиться. Тайджу прихлебывает кофе и брезгливо морщится. — Задумался. Юзуха знает, что оторвала его от какого-то дела — не очень понятна степень важности, когда администраторка вешается на руку, буквально умоляя не входить в эту часть ресторана, а Тайджу после разваливается вальяжно напротив и отстраненно вываливает в крохотную чашку с кофе почти весь принесенный сахар. — Ну и? — Тайджу дёргает подбородком, Юзуха разглаживает рукав хаори от запястья по шву. — Ты мастурбируешь, думая обо мне? — Ну и вопросы у тебя, сестрица, хоть бы поздоровалась нормально, — Тайджу усмехается, выворачивая серебристый браслет часов циферблатом от себя, — правильнее будет, не делал ли я это, а насколько часто я этим занимаюсь. — Гадость, — Юзуха морщит нос. — Согласен, — Тайджу кивает, подавляя желание зевнуть. — Так сколько? — Отстань. Зачем пришла? — Я попросила мужа позвать и тебя на свадьбу, но он отказался. — И правильно сделал. Юзуха понимает, как нелепо выходит, если бы Тайджу хотя бы увидел его — такой же высокий широкоплечий, с гнусавым голосом — точно бы истерично расхохотался, потом вмазал с кулака в печень, прицельно коленом в нос и всё бы закончилось. — Когда я первый раз увидел тебя, у тебя было лицо сморщенное, как сухой абрикос, — Тайджу ржёт, Юзуха пинает его в голень, но мажет по воздуху, не достав в какие-то несколько миллиметров, — и вот сейчас точно такое же, хах. Это было так давно, но я точно помню, что ты мое первое осознанное воспоминание, эта первая вшитая под кожу мысль — это она, это она. Думаю, будь я старше, я бы испугался, а тогда я принял это знание как должное, носился с тобой так, что мама даже не боялась оставлять нас и уходить по делам, хотя я ещё даже в школу не пошел, а Хаккай ныл по делу и без. Она научила меня завязывать шарф так, чтобы ты со спины не пизданулась, если вдруг устанешь держаться. — О, в итоге я так устала, я столько раз пыталась от тебя избавиться, что мне пришлось тебя из себя вырезать, — Юзуха смахивает слабо завязанную алую ленту с волос, натягивает ее меж пальцев и старательно обвязывает, — я сказала о нас Хаккаю, он, возможно, скажет Такаши. Ты должен знать заранее, чтобы не произошло что-нибудь непредвиденное. — Мицуя давно знает, — Тайджу замечает, как Юзуха перестает крутить ленту, всматриваясь в линии сгибов на пальцах, — это всё? — Да. Юзуха запоминает тяжёлое прикосновение к голове, окончательно растрепавшее ей волосы, будто уши взбалмошному щенку, рассеянно смахивает с десяток уведомлений на мобильном и на перспективе улицы пытается найти хоть один угол, не изукрашенный неоновой вывеской лав-отеля.

***

— Если ты так сомневаешься, то надо ли это тебе? Нужна ли тебе эта свадьба, я даже имени этого парня не помню. Юзуха думает о Мицуе как о подушечке для булавок. Он вздыхает, опуская жалюзи на окне — кондиционер работает наизнос, даже пальцы начинают замерзать. — Юзуха, милая, мы с Хаккаем твоя семья — и мои сестры, и мама тоже — и мы примем тебя с любым твоим выбором, каким бы он не был. — Тайджу ты тоже милым называешь? — Нет, дорогим, — Мицуя смеётся, Юзуха наконец-то тоже. Разговоры о подобном — что может быть неприятнее и тяжелее, и хоть Мицуя обо всем давно знал, Юзуха чувствует облегчение — и немного отвращение, если быть честной до самого конца. Но это к себе, не к нему или кому-то ещё. — Я просто хочу поступить правильно, всего-то. Кто бы мог подумать, насколько это может быть сложно.

***

Юзуха обнимает его со спины за шею, чувствует, как всё такие же сильные, как и раньше, руки подбрасывают ее под бедра повыше и накрепко обхватывают. Юзуха ластится щекой к шее, Тайджу фыркает, мигнув яркой запятой затяжки с сигареты. Юзуха забирает ее себе, ещё сохранившую тепло чужого рта, вбирает неумело дым и выдыхает тут же. — И что нас ждёт? Лав-отели напротив твоего ресторана, смена фамилии, дома, города? От одной мысли о ещё одном расставании я хочу рыдать, это все судьбоносное, но я не вынесу. — Нам лишь не стоило никогда встречаться. — Как бы тогда всё было просто, — Юзуха хмыкает. — Может, нам бы было, как сейчас, и мы впервые увиделись в твоём ресторане. Или ты бы был все ещё в Черных драконах, держал бы в руках всю Японию, а я бы была настоящей мико и ты приходил в храм только ради меня. — Какие грешные мерзости ты говоришь, ужас. Юзуха хихикает, убаюканная его мерным шагом.