love letters

Чифую избегает его целый день. И это действует на нервы. Чертовски сильно. До такой степени, что костяшки белеют от того, насколько сильно парень сжимает руки в кулаки, а скрежет зубов начинает раздражать и окружающих тоже. «Вот же черт», — думает Баджи, снимая очки и потирая переносицу. Ну и повезло же ему с друзьями: ебанутый на голову коротышка с ударом Годзиллы, его бешеный ручной пёс размером с самый настоящий шкаф в свои 15, третий так вообще стал зэком в 12. Не зря мама предупреждала с идиотами не связываться, как жаль, что мальчишка её не послушал в детстве, заводя знакомства с каждым отбитым мальчиком, что попадался на его пути. А теперь, казалось бы, самый адекватный человек из его окружения отказывается оторвать свой взгляд от ничем не примечательных школьных ботинок. Неловко жуёт свою половину гречневой лапши почти что беззвучно (хотя все уже давно знали, Чифую Мацуно — самое неряшливое и неуклюжее существо, что когда либо существовало в Свастонах), да рассматривает свои лакированные туфли. И, черт, как же сильно это выводит Баджи из себя. Они сидят на заднем дворе своей школы, приземлившись на холодные измученные жизнью ступеньки, едя впервые за день. Здесь всегда было тихо, поэтому часа перемены им хватало с головой и чтобы неспешно разделить между собой пачку лапши быстрого приготовления, и чтобы сделать уроки, да и на подурачиться время всегда оставалось. А сейчас, они сидят и не обранивают ни слова, будто бы проглатывая все слова, что вертятся на языке, вместе с якисобой. А тишина безумно давит. Настолько сильно, что хочется впечатать этого же Чифую в остатки вышеупомянутых ступеней и выбить из него всю дурь, чтобы тот больше не смел целый день его игнорировать и, наконец, сказал хотя бы что-то. Баджи Кейске не был садистом уж точно. У него была неконтролируемая агрессия. Во всех формах её проявления. Именно поэтому он не привлекал нормальных людей к своей персоне. Кому нужен горе друг, который готов избить тебя прям посреди диалога за лишне сказанное слово? Именно поэтому все его друзья были ебанутыми. Но не Чифую. Не Чифую, который всегда смотрел на него своими чистыми и бездонными глазами цвета морского бриза. Не Чифую, который смеялся до слез в кончиках глаз на каждую нелепую шутку своего друга, потому что искренне считал её смешной. Не Чифую, который готов был всегда встать горой за своего командира, пусть и был меньше и безобиднее самого Баджи раз в сто. Его всегда удивляло, как такие люди могут дышать одним и тем же воздухом, что и Кейске. Незаконно. Невозможно. Он отказывался в это верить. Всё казалось нереальным. И почему только такой хороший мальчик с ним всё ещё общается. И всё же, Чифую был на все 100% реален. Ел свою лапшу и нервно подёргивал коленкой время от времени, стараясь унять свою неловкость. Как жаль, что подобные движения лишь сильнее притягивают к себе внимание. И от взгляда Баджи их не скрыть. Черноволосый вздыхает, освобождая свои волосы от противно давящей резинки, от чего его длинные густые локоны хаотично падают на плечи. И Чифую засматривается. «Безумно мягкие, наверное», — думает он, борясь с порывом запустить сейчас в эти шикарные волосы руку, перебирать их долго подрагивающими пальцами, самому убедиться в их шелковистости. Но вместо этого он лишь кусает губу чуть ли не до крови, поджимая ноги под себя и наклоняясь вперед еще сильнее, и смотрит в свою пластиковую тарелку. Есть он не мог еще с того самого разговора с Такемичи. В его голове сидит одно: «Баджи Кейске, Баджи Кейске, Баджи Кейске». Мысли пугают и заставляют путаться. И этот Баджи Кейске весь день сверлит его свирепым взглядом, что вот-вот прожгёт в том дырку. Сердце кровью обливается. «Ты и представить не можешь, как сильно ты мне дорог. Ты и не догадываешься, сколько всего я хочу тебе сказать.» А брюнет откидывается назад, опираясь на локти и оглядывая местность так, будто бы это — его территория, он здесь король, а Мацуно — его королева, которую нужно оберегать и защищать. В тот день было очень красиво. Но на душе — неспокойно. Блондин аккуратно ставит двумя руками одноразовую пластиковую тарелку рядом со своим другом, боясь спугнуть. Это была их традиция — есть лапшу на двоих. Традиция, которую категорически нельзя было нарушать. Баджи и Чифую без якисобы на двоих уже не были бы Баджи и Чифую. Даже если бы их родители были магнатами, которые ежедневно клали бы каждому в карман по несколько тысяч йен на обед, они бы объедались якисобой без каких либо сомнений или сожалений. — Что не так, Чифу? — встревожено вздыхает Кейске, всматриваясь в непозволительно большое количество лапши, оставленное ему одному. — Не голоден, — мурчит младший себе под нос, в ответ получив лишь очередной раздраженный вздох, и подпирает рукой свою голову, полную мыслей. Сердце кровью обливается. «Ну не смотри ты так на меня.» — Ведешь себя, как та девчонка, что пыталась признаться мне ровно неделю назад прямо после разборок, — смеется Баджи своим грубым низким голосом, пытаясь разрядить обстановку. Его смех похож на рёв мотора, и если раньше Чифую не мог терпеть этот звук, теперь же это — его успокоительное. Слышать, как командир первого отряда Токийской свастики смеётся, видеть его широкую квадратную улыбку, делить лапшу напополам на перерыве между уроками. Это всё, что нужно было душе блондина. Мацуно густо краснеет, пытаясь скрыть это всё в капюшоне своего свитера. Неловко-то как. А ведь он, в какой то степени, и пытается повторить судьбу бедной девчонки, что как-то подбежала к окровавленному Кейске, протягивая письмо (сделанное Чифую, между прочим!), смотря своими большими глазами в глаза напротив, лепеча что-то о том, насколько Баджи невероятный и что она любила его ещё с первых дней первого класса средней школы. Мацуно бы порадовался за друга, если бы тот принял её признание, даже если и сам был сильно эмоционально привязан (влюблен!) к своему другу. Но в ответ лишь последовало сухое: «Не стоит, спасибо. У меня уже давно есть человек, которому я собираюсь завещать своё сердце.» Хотелось бы верить в то, что слова эти были адресованы Чифу. Но этого никогда не могло произойти, он бы не сказал так никогда в жизни. Баджи-сан его не любит, Чифую уверен в этом. Черноволосый не смотрит на него сейчас, и это радует. «Не поворачивайся, — молит блондин, — только не поворачивайся. Тебе не стоит видеть меня таким.» Снова скрежет зубами. Надоело, осточертело, заколебало. Хочется ударить сидящего рядом одноклассника, чтобы оставить отпечаток его лица в давно застывшем цементе. Почему у него ничего не может быть как у людей? — Вставай, — он тянет руку, как только оказывается перед Мацуно во весь рост. — Пойдем домой. — А как же— Баджи вздыхает. Так сложно просто послушать его и не возражать хотя бы один раз? — Пойдем, — он улыбается, протягивая свою большую ладонь мальчишке. Абстрагируется от злости, подавляет её, усмиряет её. Он, возможно, далеко не самый умный человек на этой планете, скорее, наоборот. Но одно он знает и понимает точно — Чифую нужно оберегать и защищать, а не думать о том, как его идеально красивое лицо встретится с землей. — Ты и правда хочешь провести ещё половину дня, слушая нудные лекции о японской истории или, не дай бог, английском языке? Чифую не хочется и возражать. Он мягко касается своей дрожащей рукой чужой, аккуратно сжимая её, и опирается на своего друга, чтобы встать. Его сумка оказывается на плечах Кейске, чья рука смыкается только сильнее, переплетая чужие пальцы со своими. Это смущает до чертиков. «Не делайте этого. Вы разбиваете мне сердце.» Всю дорогу они болтают. Болтают о школе, своих семьях, а еще обсуждают Такемичи и своих общих друзей. Баджи показывает детские совместные фотографии, видеозаписи с их еженедельных посиделок, на которых часто начинаются разборки и драки, в которых всегда выигрывает Мицуя, умудряясь успокаивать раздраконенных подростков. Рассказывает про самое зарождение Тосвы, про всех их приключениях с парнями. И Чифую ощущает, как становится ближе, узнавая всё больше и больше о жизни своего друга. Солнце мягко ложится на его высветленые пряди, а еще на острые скулы, объемные ресницы, пухлые губы и аккуратный нос, и теперь засматривается уже Кейске, пока второй не видит. Мацуно был чертовски привлекательным. Баджи не был первым, кто узнал об этом факте. А ещё, Баджи не был слепым дураком, чтобы не понять, какого красивого друга он заимел. — Баджи-сан, — вздыхает Чифую, когда дело подходит к прощанию и они стоят буквально перед дверью его квартиры. Не сейчас, значит никогда. Позориться, так до конца.— Меня попросили кое-что передать вам. Заметно, как Мацуно нервничает. Коленки начинают предательски дрожать, а руки путаться при попытке неуклюже расстегнуть свой школьный рюкзак. Обратного пути нет. Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть, верно? А Кейске ведет бровью вверх, складывая руки на груди. Что-то определенно точно не так. Уж слишком Чифую был сегодня подозрительным. И вот, младший наконец таки протягивает идеально упакованный конверт со стикером в виде большого сердечка на нем обеими руками, и слегка наклоняется вперед, показывая всё своё уважение к другу. Баджи удивленно смотрит на это милое безобразие, а после обнажает свои острые клыки и... Смеётся? Ну какой же абсурд. Черноволосый-то думал, что случилось что-то действительно серьёзное, что сейчас Чифую сделает что-то такое, что потрясет его до глубины души. Даже морально подготовился к тому, что мальчишка достанет из своего рюкзака чью-то отрубаную голову. Но уж точно не был готов к подобному безобразию. — И из-за этого ты целый день меня избегал? Чтобы в конце дня передать мне чьё-то послание? — Оно... — Мацуно жует губу, благо друг этого жеста не замечает. Тянет, боится даже дышать. Кажется, сердце вот-вот прорвется сквозь грудную клетку, так и оставив своего хозяина умирать в луже собственной крови. И все же, договорить приходится. — Для кого-то оно, возможно... Важнее собственной жизни, — последние слова говорит полушепотом. Голос предательски хрипит. Всё сегодня идёт не по плану, даже его организм настроен против него. Кейске хмыкает, грубо вырывая из чужих рук конверт. Дурак. Заставил его знатно поволноваться. Но, расстроенный Чифую — последняя вещь, которую ему бы хотелось сейчас видеть. А Мацуно так и стоит, склонившись перед другом. — Расслабься, Чифу, — он снова улыбается, запуская свою (огромную) руку в чужие волосы и трепля его по загривку. — Если ты говоришь, что это очень важно, я послушаюсь тебя. А сейчас, — оба тяжко вздыхают, устанавливая зрительный контакт, — пойдем отдыхать. Встретимся через несколько дней! Баджи хлопает того по плечу (а хотелось бы большего) и спешит к себе на пятый этаж, перепрыгивая через ступеньку. А Мацуно все так же остается стоять на лестничной клетке, вспоминая чужие прикосновения, пока мама не открывает дверь и зовет его быстрее заходить в квартиру, пока обед еще горячий. *** «Баджи-сан, Я решаюсь признаться вам спустя столько проведённых в слезах ночей от моих, скорее всего, безответных чувств. Да, это письмо — любовное признание, как вы могли догадаться из его внешнего вида. Но, прошу, дочитайте его до конца...» Баджи валится в кровать, продолжая читать чужое послание, забыв даже про тот факт, что обувь нужно снимать при входе в чьи-либо апартаменты. Глитер с письма осыпается ему на лицо, оставляя милые звездочки разных размеров на его щеках. А при виде аккуратно вырезанных изображений с рисованными котиками почему-то вспоминается лучший друг, который так вздрагивал под чужой ладонью на его затылке. Длинные роскошные локоны наматываются на палец, и хозяин немного оттягивает их в сторону. Улыбка расползается по его лицу. «...Мы знакомы с вами на протяжении не такого уж и длительного времени, но этого времени хватило, чтобы узнать вас достаточно. Чтобы сделать выводы и понять одну вещь — вы мне нравитесь. До бабочек в животе и дрожи в коленках...» Баджи-сан злится, видя своего сына-остолопа, распластавшегося на кровати, в ботинках и открытую парадную дверь. Взрастила черта на свою голову. Так ещё и лыбится, держа сомнительный лист в руках. — Дорогой сынок, — начинает она, заставляя мальчишку ненадолго отвлечься от очень занимательного чтива. Он знал, что обычно бывает после этих слов. — Стал бесстрашным? — Мам, ну не начина-ай, — тянет Кейске, — это займет всего лишь десять минут. Ты даже не представляешь, что я сейчас узнал! — Лучше бы ты учился так, бес безмозглый, — она недовольно хмыкает, но бить сына не собирается. Садится рядом, склонив голову и тяжко выдыхая. Она почти никогда не интересовалась тем, что происходило в жизни у её ребёнка. А у ребёнка-то переходной возраст, и, женщина точно знала, этот период обычно наполнен огромным количеством событий. Обычно дети такого возраста сильнее всего нуждались в поддержке и признании. — И что же там такого интересного, что ты даже не удосужился снять с себя обувь? — Ну... — говорить не хотелось. Мальчик боялся осуждения со стороны родителей как огня. — Ты же не будешь меня смеять? — получив отрицательный кивок головой и увидев заинтересованные уставшие глаза и ласковую улыбку, он набирает воздуха в легкие и читает вслух написанное послание, перечитывая для родного человека предыдущий абзац: «...Мы знакомы с вами на протяжении не такого уж и длительного времени, но этого времени хватило, чтобы узнать вас достаточно. Чтобы сделать выводы и понять одну вещь — вы мне нравитесь. До бабочек в животе и дрожи в коленках. А моё тело становится ватным, когда вы смотрите на меня. Вы — лучшее, что случалось со мной за последние несколько лет. Наверное, лучшее, что со мной случалось за всю мою жизнь. С вами я чувствую себя так хорошо, как никогда раньше не было. И это наверняка звучит очень странно. Мы не настолько близки, как мне бы того хотелось. Но вы буквально заменяете мне воздух. Я вами дышу и восхищаюсь. Даже когда едите со своим странным другом лапшу на заднем дворе школы, когда на вашем лице вздуваются вены от математического примера, когда разговариваете своим хриплым басистым голосом или когда смеетесь. Вы прекрасен. С ног до головы. И не передать словами, как сильно вы мне дороги. Вы можете не читать всё то, что я посвящаю сейчас вам. А можете прочесть и выкинуть клочок этой безобразной бумаги в мусорный бак. Мне всё равно, примите ли вы моё признание или же решите, что оно вам не нужно, и меня не будет волновать, что вы решите делать после этого. Но в этом письме хранятся все мои самые искренние и тёплые чувства, что существуют во мне. Моё сердце отныне принадлежит вам и никому больше. Я надеюсь, вы никогда не узнаете, кто это. Я надеюсь, наши отношения не испортятся после моего признания. Я не протяну без вас и дня. Я нуждаюсь в вас, Баджи-сан. Я пишу это в предверии 14 февраля и не жду чуда. Но всегда желаю вам счастливого праздника, мой смысл жизни. Искренне и с любовью.» Женщина с улыбкой смотрит на своего сына, чьё лицо вот-вот треснет. Он выглядит счастливым. Баджи-сан протягивает руку, проходясь по волосам Кейске и поглаживая большим пальцем его щеку. — Я думал, — голос мальчишки дрожит, — всё это время я думал... — Ты знаешь, кто это написал? В ответ — положительный кивок головой. Он не может перепутать этот почерк ни с кем другим. И только один человек называет его в уважительной форме. Нет, он точно не мог спутать. — Этот человек хороший? — Самый адекватный из этого ебаного дурдома. Лучшее, что случалось в моей жизни. — Не выражайся при матери, дурачьё. В любом случае. Не важно, кто это был, мальчик или девочка, твой друг или враг. Береги своё счастье. Договорились? Женщина целует его в лоб, выходя из комнаты и закрывая двери за собой, заставляя Баджи остаться наедине со своими мыслями. Мальчишка долго думает. Достаёт из заднего кармана телефон-раскладушку, набирает первого человека в своей записной книжке и слышит гудки, а после и знакомый голос друга своего детства. — Майки? У меня есть просьба. Позови Эмму к телефону, пожалуйста. У меня есть... Серьёзный разговор к ней. Буду должен.