солнечный мальчик, в глазах которого потухло солнце

звезды рождаются в глазах

звезды в глазах

не умирают

улыбчивые плюшевые морды и затерянный мир Ли Минхо

Феликс медленно поднимается на порог маленького цветущего домика и тихонько стучится в рыжую как морковь дверь. Оглядывается и вновь поражается волшебности данного места. Время, наверное, тут идет по-другому. Может быть, три земных года проходят здесь за минуту? Парень видел подобное в фильме про космос. Возможно, это чу́дное и одновременно чудно́е место точно так же не подчиняется законам физики, как выдуманная продюсерами загадочная планета; возможно, точно так же существует отдельно от остального мира, словно аномальная зона, затерянная где-то среди природных мегаполисов и распускающихся жилмассивов. Вот только дом здесь лишь один. Один на гигантский переливающийся красками растительный город, один маленький домик. Живой пестрящийся домик. Он стоит под десятком дрожащих деревьев и цветёт, цветёт в прямом смысле. Окутанный лозами, дикими розами и васильками дом кажется Феликсу нереальным, неосязаемым, зачарованным, словно коварная галлюцинация, словно до мельчайших подробностей детализированный сон, подлые игры сознания. Настоящий психоделический трип, такой же крупномасштабный и неоновый, такой же яркий, рябящий и гипнотический. Живой пестрящийся домик под десятком дрожащих деревьев - единственный дом на ближайшие десятки километров, единственное место в зоне парящего травянистого отчуждения, где пылает и постепенно закипает таинственная невесомая жизнь, а вокруг лишь поля, цветочные радужные поля, которые с первого взгляда кажутся нарисованными и ненастоящими, недоступными для простых "незрячих" людей, скрытыми от внешнего мира томными непроглядными кронами чернеющего леса. Грозного и убийственно тихого, но по-матерински заботливого леса, охраняющего и оберегающего яркие акриловые травы. Они правда не нарисованные? Чудесные поля. Из-за приятного насыщенного запаха немного кружится уставшая тяжелая голова, как от отдушины волшебного согревающего зелья, пахнущего лавандой и имбирем; щекотливая пыльца попадает в нос, если резко втянуть в серые городские легкие летний природный аромат; глаза разбегаются в разные стороны от обилия красок, от ярких переливов и бликов. Парень чихает и нервно трёт веки. Наконец он чувствует себя живым. Живой, цветочный и невесомый, как одуванчики, отражающие в себе солнце, такие же согревающие и ласковые; как бабочки, целующие лепестки полевых цветов; как мистический дом, внутри которого бьется разгоряченное, сваренное в небольшом чугунном котелке, но мягкое и душистое сердце. Феликс стучит еще раз, так же осторожно, но громче и настойчивей, стучит три раза и отдергивает руку, рыжая дверь тут же приоткрывается. Коты. К ногам парня тут же прилипают коты, рыжие, серые, пятнистые, трутся своими плюшевыми довольными мордами о щиколотки Ликса, громко мурлыкают, напевая какую-то старую французскую песню. Может быть и не французскую, но Феликс уверен, что недавно слышал по умирающему от преклонного возраста радио нечто похожее. Коты. Они такие очаровательные и внеземные, но в то же время самые земные, самые настоящие создания, совершенно обычные, не подстать окружающему их разноцветному взрывному мегаполису, обычные, но по-кошачьи прекрасные, Феликс видит их в первый раз, но уже любит. Он любит всех котов Ли Минхо. Минхо. Минхо тоже плюшевый и по-кошачьи прекрасный, без ушей, естественно, и без хвоста, но так напоминает Бастет, египетскую богиню кошек, в мужском обличие; такой же изящный и грациозный, как египетская короткошерстная мау; такой же ворчливый и саркастичный, неукротимый и бесконечный, сам себе на уме и не в своём уме одновременно. Наконец Минхо открывает до конца рыжую скрипящую дверь, выпуская на улицу еще одного кота, медлительного и ленивого, и с удивлением пялится на Ликса, осматривает его с ног до головы несколько раз, рисуя глазами узоры на бледной и сухой коже помятого городского парня, и морщит маленький аккуратный носик. - Ты не предупреждал, что приедешь, - вместо привет. - Ты не рад? - Рад, - хватает маленькую ладошку Феликса и смотрит в его темные большие глаза, глаза, в которых поселились хвостатые кометы. Руки Ликса как всегда холодные, замерзшие и хрустальные, как ледяная фигурка новогодней ёлочки, такие же хрупкие и желанные, Минхо медленно и ласково растирает тощие стеклянные пальчики и ждет; ждет, когда любимый мальчик со светлой солнечной макушкой с восторгом бросится обниматься, обрушится всем своим худощавым телом и задушит от самой чистой и искренней пингвиньей любви. Ликс любит обниматься. Больше всего на свете Ликс любит обниматься с Минхо, гладить хрупкими ручками по его широкой мужественной спине, пересчитывать пальчиками позвонки, и вжиматься своей щечкой в его гладко выбритую щеку, утыкаться носиком в его плечо, в его разноцветные футболки, которые всегда пахнут цветами и звездами, которые всегда пахнут летом, котами и счастьем. Иногда Феликсу кажется, что Ли Минхо тоже ненастоящий. Нарисованный и выдуманный, такой же нереальный, как таинственный дом, окруженный дикими, но дружелюбными цветами и деревьями-великанами, охраняемый феями, бабочками и нимфами. Говорят, нимф не существует, наверное, это правда, ведь Ликс ни разу не видел их, только изредка слышал тоненькие звенящие голоса во сне; а Минхо теплый и осязаемый, значит настоящий, но всё равно какой-то волшебный. Сердце котомальчика, кажется, бьется по-другому, с несвойственными человеческому организму ритмом и частотой, ладони его всегда теплые, даже горячие, пылающие, закипающие, будто секунду назад коснулись солнца. Минхо и есть солнце, такой же обжигающий и ослепительный, согревающий и космический, по-настоящему космический - такой же сложный для понимания, но притягательный. Такой же далёкий. Очень далекий. Тем не менее его ласковые лучи каждый день проходили тысячи километров, украдкой касались улыбчивого личика Феликса и неосязаемо целовали его, оставляя вместо влажных горячих следов рассыпчатые веснушки, маленькие звездочки и теплые планетки на холодных скалистых щеках-айсбергах. Сейчас, находясь так рядом, волнующе близко, Минхо светит в триллионы раз ярче и жарче, осязаемо обнимает и целует. По-настоящему. - Ты уехал посреди учебного года? - он разглаживает светлые растрепанные волосы-солому и ласково касается носом раскаленного от кошачьего восторга и обыденного смущения уха Феликса. - Подумаешь... Минхо аккуратно вырывается из крепких объятий пыльного городского мальчика и, хватая его за руку, тянет в дом. Ликс не бывал тут ранее, он вообще думал, что никогда не найдет маленький домик без адреса, находящийся вне населенных пунктов и деревень; в ожидании заходит в дом-сердце, сердце полей, сердце всего мира, резко отворачивается от костлявого запачканного парня, выглядывающего на него из старинного винтажного зеркала, и снимает потрепанные кеды с множеством заплаток и пластырей, которые заживляют разодранную протирающуюся ткань почти также, как человеческую кожу, и смотрятся забавно, по-детски, наивно и невинно. Прищурившись, Феликс осматривает сверкающие добрым и ласковым солнцем стены, кактусы в горшочках на подоконниках и несуразные черно-белые рисунки, которые он пару месяцев назад отправил сюда по почте. На старые окна в деревянных рамах осторожно падает цветочный тюль, словно белоснежная фата на голове невесты, большая кровать покрыта смешным пестрым одеялом с кошачьими мордами, на тумбе рядом с выключенной старой лампой лежит толстая потрепанная книга на английском и две пустые кассеты. - С каких пор ты читаешь книги на непонятном дьявольском языке, который звучит как монгольское проклятье? - цитирует Феликс давние слова Минхо и смеется. - Я учу его. Пытаюсь учить, - ради Ликса. Он учит его, чтобы вместе с ним смотреть слезливые фильмы на английском, а потом читать книги, сидя у окошка, укутавшись в теплый плед из шерсти первоклассных новозеландских овец, и пить ромашковый чай из кружки с нарисованными лягушками. - А кассеты... - На них я хотел записать для тебя что-нибудь, не придумал до конца, что именно, но, возможно, это было бы пение здешних птиц, мурлыкание котов и мои нудные странные речи. Не записал, не успел... Ликс кладет полупустой рюкзак на пол и подходит к окну. Красиво. Здесь безумно красиво, будто в сказке, будто на загадочной картине художника-мечтателя, повидавшего во сне дивный мир. Этот дивный мир теперь всплывает, воскресает перед затуманенными уставшими глазами Феликса, все глубже затягивая парня в свое первозданное очарование и невиданную никем ранее божественную прелесть. - Твои речи совсем не нудные. - Ты не предупредил, что приедешь, - Минхо подходит к парню и кладет свой тяжелый задумчивый лоб на худое костлявое плечо, хватает ручку Феликса и по очереди ощупывает его тоненькие маленькие пальчики. - Ты не предупредил, что уедешь, - "не предупредил, что сбежишь, спрячешься в лесах и полях в маленьком всеми забытом домике, не предупредил, что заведешь тут тысячу котов и будешь выращивать цветы под окнами, пока я сгораю в дерьме и одиночестве" крутится в голове Ликса, пылает в груди и выходит наружу лишь слабым всхлипом, - я чувствовал себя таким брошенным. Брошенным и забытым, разбитым на мелкие осколки, осколки на холодном кафельном полу в маленькой ванной в серой квартире в большом сумасшедшем городе. Осколки крохотной ледяной ёлочки. - Ты же знаешь, что я никогда тебя не брошу, - Минхо целует тонкую белую шею парня и поджимает подрагивающие губы, - и ты понимаешь, что я не мог остаться. - Ты мог взять меня с собой. Не мог. Минхо не мог взять Феликса с собой, не мог нормально попрощаться, не оставил даже записки, лишь через неделю позвонил со стационарного телефона с целью оповестить и обрадовать, что у Ликса больше не будет проблем из-за "сумасшедшего коточеловека с поехавшей крышей и несколькими пушистыми хвостами в рюкзаке". Феликс не обрадовался. Не удивительно. - Вернемся к этому позже? - кивает Хо и тянет парня за собой, - ты, наверное, голоден, сюда долго добираться, - хватает его за талию и впивается пальцами в кости, обтянутые бледной безжизненной кожей, - Ликси, ты вообще питался в городе? - Иногда, - лицо солнечного мальчика смягчается, неглубокие, но грозные морщинки разглаживаются, он чешет глаза и улыбается, улыбается снова, - не всегда успевал. Минхо кормит Феликса как в последний раз, а тот уплетает за обе щеки, внимательно рассматривает котов, которые вальяжно заваливаются на кухню и нюхают незнакомца, смеется и улыбается, как ребенок. Он и есть ребенок, со снежной фарфоровой кожей, с маленькими нежными ладошками и с пуговицей-носиком; его черные глазки, как два пылающих огонька, взирают с удовольствием и любовью на Минхо и улыбаются, прячутся за ангельскими морщинками и тяжелыми веками, а потом снова разгораются весенним пламенем. Феликс и есть весенний. Такой же пушистый, легкий и взлетающий, как мартовские тюльпаны, разбросанные в ларьках и цветочных магазинах на каждом углу в центре просыпающегося города; такой же нежный и свежий, как апрельский ветер, ласкающий розовеющие мягкие щеки, путающий и без того непослушные ломкие волосы; такой же яркий и цветущий, как май, такой же прекрасный и пушистый, как майские коты. Феликс, как весна, суетливый и любопытный, с огромными весенними глазами и солнечными поцелуями на щеках и плечах, бежит за Минхо, смеется и забавно машет руками, словно крохотная колибри, которая хочет унестись к небесам, чтобы рассказать всем на Земле о своём счастье. Бежит и постоянно спотыкается, путается в длинных несуразных ногах, будто не может контролировать их; наконец падает в невысокую свежую зеленую траву и растягивается на земле, словно на теплом приморском песке. - Нравится тут? - Минхо садится рядом и кладет задумчивую голову Ликса себе на колени, трогает пальчиком его веснушки и нежно целует в лоб. - Очень нравится. Я будто попал в новый неизвестный мне ранее мир, в прекрасный мир, где можно быть самим собой, где можно заниматься выпечкой, собирать полевые цветы и не просыпаться по утрам, чтобы успеть доползти на учебу, - прикрывает уставшие глаза и щипает себя за сухую бледную кожу на ключице, потом трет покрасневший островок, - но боюсь.. Я боюсь, вдруг всё происходящее вокруг меня - ненастоящее, выдуманное моим плавящимся мозгом и затуманенными глазами, вдруг ты тоже ненастоящий? А что, если эти бесконечные поля и яркие цветы всего лишь детские узоры, застрявшие в его подсознании, глубоко въевшиеся в серое вещество мозга, в череп, во все мозговые оболочки, словно протекший в кармане джинсов фломастер? Ненастоящий запах кофе и сосисок на солнечной кухне в доме-сердце; ненастоящее пение птиц где-то над туманной головой; ненастоящий стрекот стрекоз и кузнечиков, прячущихся в зарослях зеленого покрывала; ненастоящее солнце, неестественно яркое и обжигающее нежную серую кожу; ненастоящий Ли Минхо. Такой же ненастоящий как древнеегипетская Бастет. Парень с усилием прогоняет эти глупые и несуразные мысли из головы-облака, такой же тяжелой, но пустой и прозрачной, мнет краешек испачканной футболки и кусает разодранные алые губы. - Очень даже настоящий! - Хо обиженно подскакивает на ноги и протягивает руку Феликсу, помогая подняться на ноги, - пойдем к дому, ты все поймешь! Ликс держит теплую сухую ладошку Минхо и задумчиво топает за ним, периодами отряхивает теплую землю и прилипшие к шортам травинки, разглядывает и бережно обходит каждую бабочку, распахивающую узорчатые разноцветные крылья у него под ногами, смотрит на драные кишащие заплатками кеды и сползшие по костлявым щиколоткам носки и усмехается над своей детской нелепостью. Он давно не ребенок, но так хочется быть маленьким, хрупким и уязвимым, так хочется делать глупости, бегать босиком по траве и есть много сладкого, чтобы сводило челюсть, так хочется быть свободным и счастливым, радоваться пустякам и дышать свежим летним воздухом, а не выхлопными газами и сажей. И тут, среди цветов, полей, бабочек и облаков, он наконец может по-настоящему дышать. Гладит котов и чувствует их маленькие бьющиеся сердечки, словно незаметное тиканье карманных часиков; их сердечки такие же маленькие, как у него самого, такие же борющиеся и прыгающие, как кузнечики, но менее пыльные и запачканные. Феликс гладит котов, а Минхо гладит его, ласково и заботливо, запускает пальцы в его сожженные хрупкие волосы, пробегается пушистой ладонью по позвоночнику, выпирающему, словно хребты динозавров, легонько мнет перенапряженные скованные плечи, осторожно и пугливо касается тела Ликса, будто тот инопланетное существо, которое может превратиться в пепел от прикосновения, подобно огненному фениксу. - Мне бы очень хотелось, чтобы ты был настоящим. В ином случае, я не желаю покидать этот нарисованный мир, - Феликс кладет голову на мужественную грудь парня и прикрывает глаза. - Если этот мир нарисованный, значит, ты можешь нарисовать еще сотню таких же. - Но только в этом мире есть ты. Настоящий ты. Минхо смеется, словно миллиарды звенящих колокольчиков, такой живой и одновременно сказочный, по-обычному прекрасный как кот, а с другой стороны необычайно волшебный и чуднóй. Его смех рассыпается по зеленой траве, словно разноцветное драже из радужной упаковки, рассыпается звонко, будто скандинавские руны-камушки, выпадающие из бархатного мешочка. - Все-таки я настоящий? - Кажется, да, - Ликс целует Хо в подбородок и поджимает ноги к себе, разглядывает худые побитые коленки, на которые не хватило дурацких пластырей с медвежатами, и шепчет, - я хочу остаться здесь навсегда. - Я тоже хочу, чтобы ты остался здесь навсегда, - Минхо тащит Феликса внутрь, чтобы умыть и переодеть. Минхо тащит Феликса внутрь, чтобы навеки запереть его в доме-сердце, чтобы навеки оставить его в бурном, космическом, таинственном, благоухающем, цветочном мегаполисе, в ненарисованном и невыдуманном. Плечи Ликса такие худые и костлявые, осунувшиеся, с еле заметными признаками мышц, позвоночник и в самом деле выпирает, словно хребет древних ящеров, Минхо протягивает парню чистую мятную футболку и продолжает рассматривать усохшее бледное тело, словно древнеегипетскую мумию, найденную в позолоченном саркофаге в древней пирамиде в Хеопсе. Кажется, его можно обхватить кистью одной руки за талию и сомкнуть пальцы, кажется, его можно сломать одной рукой, не прикладывая особых усилий. Минхо не хочет его ломать, он боится сделать это случайно. Минхо, наоборот, хочет оберегать и охранять своего мальчика, расчесывать по утрам спутанные сумасшедшие волосы, носить на руках в кровать, ведь Феликс так часто засыпает не в спальне, клеить дурацкие пластыри на его расшибленные коленки и вытирать носовым платочком с цыплятами кровь под носом, потому что у Ликса очень хрупкие сосуды, такие же хрупкие, как он сам. - Ты больше не рисуешь созвездия на плечах, - констатирует Минхо и немного огорчается. Он отлично помнит все созвездия, которые Феликс рисовал, соединял крохотные звездочки тоненькими линиями и подрисовывал каждый раз, когда ручка стиралась с худощавого плеча, с плеча-небосклона. Как Атлант, что в Древней Греции держал небо, Ликс держал на своем истощенном теле все звезды, словно повелитель вселенной, словно король галактики, король всех исследованных и еще неоткрытых планет. - Мама сказала, что это глупо. Феликс скрывает свое слабое хилое тело под большой длинной футболкой и наконец чувствует себя под защитой, словно в каменной крепости, в высоченной рыцарской башне, только вот он совсем не рыцарь, он чувствует себя испуганным замученным котенком, таким же маленьким и взъерошенным, с такими же несуразными бессильными лапками и с такой же забавной детсадовской мордочкой. Он, как котенок Ли Минхо, беззащитный и домашний, теплый и требующий кого-то сильного рядом, кого-то смелого и живого. Феликс безумно любит всех котов Минхо. Феликс так сильно не любит себя. - Ну и хорошо, - Хо подходит к парню вплотную и бережно хватает его за тощий острый подбородок, - тебе незачем рисовать созвездия на плечах. Созвездия давно родились и поселились в твоих глазах. Мягкий нежный поцелуй, похожий на клубничное смузи и ягодный мусс, такой же приятный и бархатистый. Минхо кажется, что Ликс растекается и плавится, словно ароматическая свечка, поэтому он подхватывает его за талию и крепче прижимает к себе. Солнечный мальчик, в глазах которого потухло солнце. Феликс потух недавно. Он угасал давно, со времен средней школы и расставания родителей до перехода на второй курс колледжа, угасал постепенно и незаметно, будто так было и надо, а потом погас насовсем. Погас, когда остался один. Рисовал открытки и черно-белые эскизы, печатал полароиды на последние деньги и отправлял Минхо, отправлял и ждал звонка каждый вечер, чтобы дышать, чтобы плакать, молча лить слезы и растирать опухшие глазки до звездочек и ряби. Солнечный мальчик, в глазах которого потухло солнце, стал мальчиком, в глазах которого родились звезды. Звезды горячие, раскаленные и взрывающиеся, но находятся так далеко, недосягаемо далеко, поэтому руки Ликса всегда холодные, словно арктические льды, словно абсолютный ноль по Кельвину в космосе, даже холоднее; поэтому его голос всегда простуженный и хриплый, поэтому его губы всегда синеватые, кровящие и трескающиеся. Горячие недосягаемые звезды навсегда поселились глазах Феликса, поэтому теперь он видит прекрасное во всяких безделушках, фотографирует на пленку, выращивает кактусы и рисует кошачьи морды на горшочках, поэтому теперь он много читает и ловит светлячков во сне, любит собирать полевые цветы и искать созвездия на ночном небе. Холодный Феликс и теплый Минхо, они дополняют друг друга, как ледяная хрустальная ёлочка и яркий оранжевый огонек от новогодней гирлянды; такие же хрупкие, ломкие и нежные, но необычные, невесомые и сверкающие. Они сидят под шерстяным пледом у окна и читают ту самую книгу на английском, Феликс помогает Хо переводить слова и тихо смеется, смотрит в окно; высоко над воздушными коридорами самолетов загораются белые гиганты и красные карлики, словно маленькие жучки со светящимися пузиками. Минхо надевает носочки с елочками на худые белеющие стопы звездного парня и обнимает его сильнее. Завтра они запишут на кассету чудесную летнюю сонату, где будут много смеяться, гладить поющих котов и говорить о звездах. Послезавтра они сплетут веночки из одуванчиков и ромашек для себя и котов, а потом будут танцевать без остановки, пока не упадут без сил. Они будут жить и сиять до тех пор, пока в темных бездонных глазках Феликса не потухнет самая последняя звездочка.