Home

      — А какой он, Ворон? — спрашивает Айрис. — Он красивый?       Ричард задумывается над этим вопросом дольше, чем следовало бы. Любая женщина Талига без сомнений назвала бы Рокэ Алву красивым, идеальным, желанным. Однако Дику посчастливилось увидеть и то, что скрывается за привлекательной внешностью. Одним глазком заглянуть в душу неприступного Ворона — насколько тот позволил — и стать её вечным пленником.       Он отвечает что-то пафосное о том, что красота для мужчины — не главное. Именно такого ответа и ожидают от семнадцатилетнего мальчишки, так что Айрис верит и переводит тему.       Рассказ о войне льется так свободно, что Дику даже не нужно задумываться, чтобы сформулировать мысли: они сами просятся наружу. Он радостно делится впечатлениями, активно жестикулирует, и Сона неодобрительно поводит ушами на такое бурное поведение своего всадника.       Воспоминания заставляют сердце биться чаще, и Ричард с удивлением понимает, что соскучился. По столице, по жизни, кипящей там, и — страшно подумать — по своему эру и даже его своенравному коню. В груди что-то сжимается, и хочется вдруг вновь ощутить прикосновение Рокэ к волосам, услышать его непринужденный смех, заметить шальной блеск в синих глазах.       Дик машет головой и отгоняет неуместные мысли.

***

      — Может быть, ты еще и ляжешь под него, когда дорогих подарков станет мало?! — выплевывает Мирабелла во время ссоры, не обращая внимания на маленьких сестер, сидящих за столом. В её глазах пылает злоба, почти ненависть — то ли к Алве, то ли уже к собственному сыну.       К горлу подкатывает ком, и Ричард задыхается. Сквозь шум в ушах слышен ошарашенный вдох Айрис, и то, что сестра вынуждена это выслушивать, злит еще больше.       Кажется, впервые в жизни Ричард плюет на неписаные правила дома и поднимает голос на мать. От этого наступает странное удовлетворение, хоть все еще и хочется кричать от бессильной злобы. Дик не знает, что его волнует больше: собственная задетая честь или репутация его эра. Она вообще должна заботить его в последнюю очередь, но сейчас все переворачивается вверх дном.       После ссоры он думает, думает, думает, еле сдерживается, чтобы не начать вымещать отчаяние на невинной мебели или, того хуже, расплакаться.       Лучше бы он не поехал в Лаик. Тогда этот сумасшедший год пролетел бы, как и предыдущие. Не пришлось бы переступать через себя и разочаровываться в тех убеждениях, которые вбивали в его голову с момента смерти отца и которые стали практически аксиомами. Не пришлось бы переосмысливать очень и очень многое. Не пришлось бы разрываться между разумом и чувствами, Честью и сердцем.       Не пришлось бы теперь с болью осознавать, что убийца отца стал ближе родной матери.

***

      Ричард вдыхает свободнее, когда возвращается в место, которое стало его домом. Настоящим домом, с которым не сравнится Надор с его неприветливым пейзажем и холодом комнат замка, атмосферой траура и чопорностью манер.       — Ну здравствуйте, юноша, — говорит Ворон с усмешкой, спрыгивая с Моро, как всегда легко и изящно.       И Дик, не успевая подумать, бросается к нему в объятия. Пальцы ощущают дорогую ткань одежды, и Ричард с улыбкой вдыхает знакомый запах, прежде чем замереть от осознания собственной наглости. Но Алва добродушно посмеивается и запускает ладонь в волосы юноши, перебирает отросшие пряди.       — Я польщен вашим вниманием, Ричард. Еще немного, и расплачусь.       В голосе сквозит ирония, но он не отталкивает Дика, и тот чувствует, как к глазам подступает влага и одновременно потихоньку исчезает невыносимое напряжение.       Он наконец-то дома.