Новый эльф мистера Люциуса Малфоя

Эльф пошевелился и неугомонный омега, сонно распахнул глаза. — Что-то случилось, Трандуил? Тот только зашептал, что нет, и пусть его прелесть спит. Люциус перевернулся к нему спиной, прижимаясь, утыкаясь щекой в подушку из нежнейшего лебединого пуха. — Обними меня? Сын снова пихается. Он мог сколько угодно бурчать днём, но в ночи прижимался к своему королю и мирно сопел под боком, пока эльф крепко прижимал его к себе, поглаживая по животу и успокаивая будущего принца. Да, маленький негодяй будто бы чуял, когда родитель злился и требовал немедленного присутствия старшего отца, так что если Люциус не хотел быть запинанным насмерть, приходилось подчиняться... И он сам не замечал, как становился мягче, как ушла злость на короля и даже ругаться с ним больше не хотелось. Он привыкал. Медленно, но тем не менее... Привыкал к рукам эльфа, что гладили его, к его объятиям и даже разглагольствованиям о том, где ему надо быть. К платьям, которые его подбешивали раньше открытостью, вырезами или кроем. Даже привык к тому, что ещё не всё эльфы считали его за своего, и отвечал подобным таким же ледяным взглядом, как в бытность левой рукой темного Лорда... Оставалось только ещё научиться показывать чувства при всех остальных, а не прятать их в глубине себя...

***

— Сколько я уже тут? Люциус отложил в сторону книгу и поднял голову на вошедшего короля. В последние пару недель быстро ходить было совсем тяжко, поэтому его максимумом была прогулка по этажу и анфиладам, и большинство времени он сидел в покоях своего венценосного короля. — Мне кажется, что я тут уже больше девяти месяцев. Малышу пора рождаться, а он все никак. Я беспокоюсь. Люц огладил высокий купол живота — даже платья ему теперь были не особо впору, и он предпочитал оставаться в мягком халате. — Вдруг с ним что-то не так? Трандуил, нам нужен врач. Не твои знахари, а из моего времени. Вдруг... Пришлось королю нехотя рассказать, что у эльфов носят дольше. После двух прицельно брошенных яблок и апельсина (просто фрукты кончились на блюде), боевой запал омеги кончился и он просто сел обратно в кресло и разрыдался, хлюпая носом. Знаете, как заставить древнего эльфа чувствовать себя виноватым? Вот так. Быть на позднем сроке и рыдать в три ручья, оттого что тебе ещё три месяца ходить опухшим во всех местах. — Ну что же ты, ну не плачь, ты же смертный, я думал вдруг у тебя все будет по-другому... Сколько бы не вился вокруг Трандуил, слез становилось только больше. — Я уже итаааак колобооок... Я спать не могуууу... Ещё три месяца! Пришлось отпаивать омегу успокаивающим отваром, но он ещё долго и зло всхлипывал и поглядывал на своего эльфа, на коленях которого, собственно, и сидел. Кстати, выглядел комично — пухленький, кругленький и злой. Но если бы Трандуил сейчас засмеялся, то абсолютно точно был бы изгнан из своих же покоев и спал бы где нибудь в коридоре. Он ещё не забыл, как как-то поругался с вспыльчивым Люциусом и он наложил какую-то самовольно придуманную руну. Преодолеть ее не смог даже король, так что пришлось... переносить двери. Теперь на одной из стен их комнаты красовалась руна против вторжения существ из других миров, отличных от заклинателя. Что мог придумать обиженный на указание его пухлости Люциус, страшно было и подумать, так что Трандуил и не решился. Да и зачем? Он и сам в последнее время замечал, что перестал с таким высокомерием относиться к людям. По крайней мере, из мира Люциуса — он легко доказал ему, что тоже может быть вспыльчив, уперт и крайне высокомерен, когда надо и особенно, когда не надо. Умен, опасен, соблазнителен и дальше по списку... — Да ну тебя... Только смеяться над бедными беременными можешь. Недоговаривать им всякое важное... Сердито стукнул кулачком в грудь его Люциус, выслушивая список своих прекрасностей. Пришлось замолчать. Однако ж, король не мог быть привязанным к своему чуду постоянно — его дела требовали присутствия во всем лесу, зачастую личного. Так что иногда он покидал Люциуса, обещая ему вернуться как можно скорее и отправлялся на заставу, торопясь после обратно. Так случилось и в этот раз. Король уехал в дальнюю дорогу, на заставу в самый край своего леса, а через сутки после его отбытия, Люциус понял, что ноющая боль в пояснице становится сильнее и уже заставляет его дышать через раз, а когда через час по ногам потекла жидкость, и вовсе заскулил боязно. Ему было страшно, ему было одиноко и ему немедленно требовался сюда виновник всего этого в лице одного белобрысого тирана! Он все заварил, так пусть и расхлёбывает вместе с ним! — Отправьте ему гонца! Вы слышите! Я не буду рожать, пока его не будет тут! Слышите, не буду и все! Даже явившиеся лекари были в недоумении — как это он собрался не рожать, да ещё и владыка может быть где угодно! — Я сам, все сам... черт, мамочки. Экспекто патронум!! Согнувшись в три погибели, он взмахнул палочкой, соткав из дыма призрачного ворона. — Трандуил, твою мать, если ты немедленно не явишься сюда, то рожать своего сына ты будешь сам! Ай, мамочки... Ворон, коротко каркнув, улетел, а Люциуса уложили на кровать, раздевая и уговаривая дышать и не терять сознание, наполняя комнату ароматом каких-то трав и снова затягивая дурацкие песни, от которых он плыл. — Трандуил... Трандуил! Он метался в бреду и знахарки качали головой м схватки становились все короче, будто бы смертный и правда отказывался рожать. Вот такую картину и застал влетевший взмыленный Трандуил, пахнущий загнанным конем и хватающий за руку ледяного Люциуса. Кажется, удушливо пахло кровью вместе с травой, поэтому когда Люциус застонал и тихо попросил убрать эту вонь, выгнаны были все, кто мешал свежему воздуху проникать в покои. По лесу разносилась песня, но теперь она призвана была встретить принца. Облегчить ему путь в этот мир. — Пришел-таки, зараза ты, Трандуил. Хотел меня одного бросить, да? Люциуса мелко трясло, ему казалось, что он бредит, и правителя тут нет, но... Вот он, тут, рядом, уговаривает его постараться, и дать малышу путь наружу. — Мне так больно, я так устал. Я умираю, да? Люциус едва ли шевелил бледными губами, слушая шепот владыки на ухо и его уверения, что все будет хорошо. Да уж, тут как не заслушаешься с его-то голосом... Как бы то ни было, они оба приложили усилия. Люциус собрал последние силы, владыка потерял последние, от страха что его несносный смертный погибнет вместе с драгоценным малышом и оставить его с двойной болью утраты. Но тем не менее, через какое-то время, в комнате раздался громкий крик недовольного младенца (весь в своего смертного отца!), а Люциус-таки смог позволить себе погрузиться в сладкое небытие, из которого его не могли вытащить даже лекари. Благо, на другом конце леса нашлась кормилица, которую тут же доставили во дворец, дабы дитё не голодало, пока его отец не придет в себя. Король эльфов остался наедине с долгожданным наследником. Он замер над ним, не веря счастью, вглядывался в маленькую мордашку и... искренне сожалел, что доставил Люциусу столько боли. Люциус так боялся, что нужен ему лишь ради ребенка, а теперь эльф не мог перестать думать о нем. Вдобавок целитель отогнал короля прочь от его постели и приказал не тревожить — что оставалось делать? Лишь волноваться — ведь смертные так хрупки, и у них столь ненадежное здоровье... Ребенок заворочался у эльфа на руках и захныкал, и Трандуил принялся ходить с ним по своим покоям назад и вперед, укачивая, потом поднес к огромному витражу, показывая цветные стекла, что помогало мало. Малыш продолжал хныкать и повизгивать. — Похоже, он голоден, — к нему осторожно подошли несколько слуг, видя своего короля в великой задумчивости, и предложили отнести дитя кормилице, но Трандуил так опасался за него, что боялся покинуть на секунду. Он передал его на руки эльфийке, которая принялась его кормить, младенец удовлетворенно зачмокал и перестал жалобно плакать, и Трандуил удалился, поскольку в равной степени волновался и за Люциуса. Тот спал устало и утомленно. Он побледнел и без живота смотрелся даже исхудавшим. Целитель настрого запретил его будить, а потому король устроился рядом и взял его за руку, тихо напевая и беседуя вполголоса — не с ним, а скорее с самим собой. — Я так волновался всю прошлую ночь. На душе было неспокойно, и я думал, что это предвестник войны или чьей-то смерти, а затем увидел призрачного ворона, что спустился ко мне на плечо. Он светился голубоватым светом. Обычно этих птиц считают посланниками тьмы, но я сразу понял, что мудрого ворона послал ты, и помчался назад. Он поцеловал руку Люциуса. Было неловко оставлять подарившего ему малыша-полуэльфа без подарков, и Трандуил принес ему драгоценный венец из своей сокровищницы — он был выкован из эльфийского серебра — мифрила — и инкрустирован бриллиантами, формой же походил на ветвь вьюнка, того самого, которыми эльф украшал Малфой-Мэнор, когда они только встретились с Люциусом. После первой же попытки надеть на него сей знак королевского внимания Люциус приоткрыл глаза, сонно щурясь. — О Мерлин... Ты здесь, а значит, я не умер. — Нет, ты стал отцом чудесного малыша, которого я решил назвать Глэннаур, "Голубое пламя", в честь нашей с тобой огненной страсти, и... Эльф с недоумением посмотрел на прижавшего руку к лицу мага, который протяжно простонал, а стоило спросить у него, в чем дело, помрачнел и нахохлился, как рассерженный индюк. — В самом деле? Я мучился три с половиной часа (неважно, по ощущениям это длилось вечность, вечность!), а ты берешь на себя смелость выдумывать имя? Я, может быть, все последние полгода звал его Корнелиус или Герберт, малыш привык к нему, а ты! — Что-то я не помню ни раза, когда ты его так называл, — скептически глянул на него Трандуил. — К тому же мальчик будет править над эльфами, а значит, ему нужно эльфийское имя. — Ты мог бы хотя бы ради приличия спросить меня! — Ну, хорошо, — закатил глаза эльф: — Ты не против того, чтобы нашего сына звали Глэннаур? Можешь ответить: "Да, я не против" или "нет, я не против". После долгого спора, в течение которого стороны так и не пришли к соглашению, но утомились, наступило время завтрака, который был подан в постель. Трандуил, который помнил про обещание Люциуса "исчезнуть из этого дурдома" сразу же после рождения ребенка, благоразумно умалчивал об этом, а напротив, велел принести малыша, чтобы оба могли на него полюбоваться. Тот уже посапывал и крепко спал, не слыша обоюдных восторгов. Его вручили лежавшему на подушках Люциусу, и Трандуил любовался на обоих, а еще понял, что совершенно не хочет отпускать никуда этого смертного. Помнил он и о том, что Люциус обещал, едва здоровье позволит, вновь заняться боевой магией и обучить этому его стражей. — Как он похож на меня, — прошептал Люциус, глядя на малыша с белыми завитками волос у висков. — Что ты, у него очень тонкие эльфийские черты лица, он ничуть не похож на... — На презренного смертного, ты хотел сказать!? — Что ты, нет-нет, — Трандуил попытался погасить вспышку гнева. — Тсс, а то малыш проснется! И, кстати, вот увидишь, глаза у него будут мои. — Посмотрим, — проворчал маг. Разбуженный громкой ссорой ребенок заворочался, вновь захныкал и приоткрыл глазки — к обоюдному удивлению, они оказались глубокого синего цвета, похожие на небо в конце грозы, яркие и холодные. Которыми он осмотрел обоих отцов и возмущенно заплакал. — Вот видишь! Дай сюда, я его укачаю. — Хм, посмотрим, как у тебя это получится. И действительно, несмотря на все прогулки назад и вперед по покоям, малыш не унимался и утих лишь на руках у Люциуса, который спокойно лежал с ним на постели. — Вот так вот лучше, правда, мой хороший? Мое солнышко. Папа тебя не оставит с этими балбесами. Люциус осторожно перехватил малыша, что смотрел на него столь внимательно и ласково улыбнулся ему, вкладывая свой палец в крошечные пальчики сына и поглаживая нежную кожу. Ей богу, он пах молоком и цветами, и он сам не заметил, как убаюкал малыша, обнимая и вдыхая его аромат, забывая про всех, кто мог вообще быть вокруг них двоих. Трандуилу оставалось только присесть рядом и признать, что пока что руки Люциуса для его сына были куда предпочтительнее, чем его собственные. Да на самом деле во много в чем его собственный сын предпочитал младшего отца. Он успокаивался у него. Опробовав его молока, отказался от кормилицы. Спал вместе с ними в комнате, Люциус даже засыпал, протянул ладонь в колыбельку сына — пока тот крепко сжимал его палец. И нет, в отношениях между ними не было трещины, просто гордый омега полностью вытеснил от себя альфу, заменив его сыном. Вроде бы как бы и есть, но… Нету. Впрочем, говорят что для детей и омег это нормально, вот только как смириться с тем, что гордого эльфа ставят на второе место? А поскольку восстановление длилось около двух месяцев, то Люциус и не позволял к себе подходить, отмахиваясь назначением лекарей. Точнее… Он боялся снова потерять голову, боялся что снова станет зависимым, да и все чаще задумывался над тем, что синева лесов ему осточертела. Ему хотелось солнца, яркого и пожирающего. Теплого и ласкающего, а эта полутьма.. Да, он устал. Порой, он брал сына и поднимался на самый верх деревьев, забираясь выше чем когда либо, садясь и просто наслаждаясь лучами, что пригревали их обоих. Платья сменил камзолами, чтобы было удобнее ходить. Куда делась боязнь высоты? Он о ней совершенно забыл, да и на тренировки стал ходить куда чаще, стараясь научить эльфов своей магии, но.. Черт, они совершенно расхлябанны. Они не понимали как собирать энергию, как ею управлять, как сосредоточиться. У них радиус поражения был назначен на какую-то общую цель и все. В конце концов, он стал им объяснять это на примере физического оружия, и наконец-то все стало получаться. Не у всех, но… Но Люциус и со своей магической силой заметил изменения. С палочкой ему стало обращаться гораздо труднее, и он не понимал что происходит. Впрочем, как-то он попробовал сделать то, что хотел без палочки и понял что получается едва ли не вдвойне легче. Поднести стакан, разжечь огонь, разлить лужу, отодвинуть ветку. Стало интересно, со всем ли он так может? Путем долгого вычисления, а также почти недельного окопа в библиотеке эльфов вместе со служанкой, которая помогала ему во время беременности и Тироном — тем самым конюхом-стражем, что отводил его на делянку за земляникой. — Я совершенно не понимаю, что это. Для людей вроде меня беспалочковая магия была возможна, но умением ее использовать на полную обычно могли похвастаться сильнейшие маги. А тут ощущение, что она угасает. — Ну, может быть, это нормально? Ты же смертный. Люциус сердито взглянул на девушку. — Это моя душа, моя фэар, что значит, нормально? Я умру без нее! — Посоветуйся с владыкой, он же мудрейший, он скажет что происходит. — Ну да, он и так не особо-то был доволен, когда я собирался уходить, а теперь и вовсе будет злорадствовать, что я буду зависеть от него. По правде говоря, Люциус кривил душой. Он видел что Трандуил изменился, но признаваться в собственной беспомощности? Говорить что теперь он совершенно зависим от всех вокруг? Его воины-то стали уважать только после занятий, да увидев с каким упорством он изучает их язык — кстати, на нем он стал говорить вполне сносно. Но он точно не был готов вот так отступить. — Я видел еще свиток в старой библиотеке. Там что-то про стихийную магию. Может быть твоя магия просто меняется, и ты избираешь стезю, как наши маги? — Ваши? Люциус внимательно выслушал, что людские маги, какие есть сейчас, каждый специализируется на какой-то стихии в особенности, может быть и его, Люциуса магия, тоже меняется? — И как это выяснить? — Я попробую попросить свиток. Но не сегодня, хорошо? Люциус с сожалением свернул свитки и погасил свечу, оглядывая стол за которым столько сидел, но послушно вышел вслед за друзьями. Покормив сына, он выскользнул из покоев, отправившись по другому коридору вокруг дерева — стараясь не столкнуться с Трандуилом. Почему-то сейчас ему очень хотелось побыть одному, без всех. Тихо наступала зима, и снежинки уже появлялись то там, то тут. Так и в эту ночь, на сидевшего на излюбленном месте Люциуса, начал сыпаться снег, позволяя ему любоваться их танцем в свете звезд. — Хотелось бы мне иметь крылья, чтобы воспарить в это небо... — подумалось ему, и он стряхнул с макушки белую россыпь, прикусывая губы. Краем глаза он заметил, что часть снежинок замерла в воздухе, и повернулся, чтобы понять что это? Кто-то из духов пожаловал к лесному королю? Но нет. Снежники замерли, и просто кружили, но не падали. Люциус попробовал взмахнуть рукой, направить силу, или же просто позволить им падать. Не сработало. — Да что ж это такое? Он подогнул ноги, устроился поудобнее, прикрыл глаза и попытался представить, как танцуют снежинки, как они колышутся. Передать им свое намерение, оживить их, вылепить из них фигурку… да хотя бы Трандуила, да, вот! И открыв глаза, изумленно замер. Да да, перед ним стояла снежная копия лесного короля, рассыпавшаяся в прах, едва ли Люциус это представил… Возвращался он в глубокой задумчивости. Значит, магия действует как эльфийская, и теперь ему надо представлять результат... Странно это все было.