грани (не)дозволенного

Они узнали друг друга по ядрёному гневу и боли в глазах. По яду, просачивающемуся через каждую пору. Если в детстве это переросло в стычку — то, повзрослев, они стали выяснять отношения уже в постели: кто кого укусит больнее, кто кого заставит произносить свое имя громче, кто кого заставит кончить первым. Каждый раз, когда Канкуро содрогался под ним, Саске чувствовал свою власть и упивался ей. Каждый раз, когда Саске приходил к нему, Канкуро чувствовал свою незаменимость. Они могли выбрать кого угодно, но в итоге выбрали друг друга — и им этого хватало. Вначале. Время шло, и в Саске просыпалось желание обладать. Телом — полностью и безраздельно, душой — единолично и всецело. Просто трахать его Саске становилось мало. А Канкуро хотел другого. Он хотел обожания, трепета, восхищения, хотел, чтобы его боготворили — всего, полностью, до конца. Одного Саске Канкуро становилось мало. Время шло, и обоим до хруста в костях хотелось большего. Саске прогнулся первым. Первым поцеловал пальцы, первый показал свое упоение, первый признался в своих желаниях — грязных и чистых. Канкуро ответил: смущенным румянцем, благодарным взглядом, томным полу-смирением. Они обнажали истинную природу друг друга. Они оголялись перед друг другом — как никогда раньше. Оголяли то, что было под кожей. Оголяли то, что пряталось в самом нутре. Вначале казалось, что этого хватит. Но этого не хватило. Саске все чаще оказывался в Суне, закрепляя въевшийся уже в кожу загар. Канкуро все чаще пропадал, утверждаясь в своей незаметности для окружающих. Они проводили вместе минуты, часы, иногда — дни. Они сближались, объединялись, срастались до тех пор, пока не стали ощущать друг друга своей частью, своим продолжением. Саске завороженно проводил по его щеке, чувствуя, как будто он проводит по щеке сам себе. Канкуро благоговейно переплетал их пальцы, и понимал, что не может различить, где чьи. Они становились неделимыми. Они становились чем-то большим. Они становились чем-то полноценным. Они познавали друг друга, каждую грань, каждый темный угол души, каждый оттенок боли, каждую трещину. Они начинали любить.

Это было почти не больно.