моя любовь, ты не знаешь, где я?

— Якутск! Покрутим ещё? Сергей не особо понимает, что его раздражает больше: советский глобус, хрен пойми каким образом оказавшийся в квартире (он готов был поклясться, что за семь лет он его здесь ни разу не видел!) или довольная морда Вадима. Тот позавчера хвалился, что Золотейшество оформил ему годовую подписку на YouTube Premium вместо аванса за какое-то там дело, а вчера ночью они (больше, конечно, Вадик) пересматривали всего «Внутри Лапенко». Сергей не особо понимает, что он ненавидит больше: скрип глобуса, усы Антона Лапенко или ебанного Дагбаева, который не умеет нормально выплачивать зарплату наёмникам. И разбираться не особо хочется: после встречи с Ольгой (пиздёж чистой воды: Барановский вчера напился до блевотины и стыдливо избегал смотреть Вадиму в глаза. Кажется, испортил ему дублёнку, блять) потряхивает до сих пор. Шея до сих пор ныла от укусов, а нутро тянулось получить ещё. Даже воспоминания не подправила, как делала обычно. Вот дела, она правда видеть не хочет больше. Вадик вроде бы орал: «Это хуже наркотика, придурок. Это не любовь, блять, это эндорфино-клыкастая зависимость, ты же блять в институте учишься, а несёшь какую-то хуйню. Ты ей нахер не нужен!» Шершавыми пальцами касается скулы и тихо ойкает от боли. Они дрались?.. Дальше едва-едва касаясь губ. Верхняя то ли разбита, то ли прокушена, не понятно. «Ты как она. Волосы такие же…» Позорище. — Владивосток! Пожрём крабов. Собирайся! — Серёжа с детским удивлением обнаруживает себя оторванным от кровати сантиметров на пять. Этот придурок его одной рукой что ли поднял? Барановский предпочитает не смотреть, не думать, не дышать. Испариться бы к херам собачьим из квартиры, лишь бы подальше от этого бешенного. Только выбора нет нихуя. Вадим в рёбра его тычет, швыряет под ноги старый рваный рюкзак, закидывает туда штаны, пару худосов: — О, дорогой! Не знал, что ты носишь такое. Думал, ты больше по семейникам. — Ты совсем ебанулся что ли?! — Серёжа подскакивает с кровати, не обращая внимание на очередной подступающий приступ тошноты, и вырывает из загребущих рук Вадика собственные боксеры. Красный, возмущённый, растрёпанный. У Дракона какая-то щемящая нежность просыпается. Как к щеночку, что впервые решил издать первый «гав», – Ещё в белье моём копаться вздумал? — Не волнуйся, — от неожиданно-спокойного тона и похлопывания по щекам у Барановского всё холодеет внутри, — То, что я хотел, я уже давно увидел, – сильная рука ложится на плечо и ничего другого, как беспомощно осесть на кровать просто не остаётся. Какжеблятьзаебалоэто. Сергей отворачивается к стенке в беспомощный клубок, затыкает уши подушкой, лишь бы не слышать, как Вадим себе под нос напевает что-то отдалённо похожее на ебучую «Арию», как Вадим складывает теперь с нарочитой аккуратностью вещи в рюкзак, как Вадим ходит, метит каждый угол, провозглашая тем самым: «всё твоё – моё». Хочется то ли выть, то ли врезать (себе, не психу ебанному), то ли снова напиться. Не должно было так произойти, не должно! Была Ольга, была любовь, была мечта о Питере, а теперь он просто на дне. — Кончай так громко думать, — доносится запоздало. Серёжа понятия не имеет, сколько Вадик уже молчит и как долго пялится на его жалкую позу, — Я не уйду, не надейся. — Почему? — свой хриплый голос он не узнает поначалу, но с каждой нарастающей эмоцией звучит всё твёрже, возится на кровати и глядит затравленно-устало, — Нахер я тебе сдался? Вали к Олегу, он по твоей жопе столько лет уже скучает, поебывая Разумовского. Я – не он. Ты будешь возиться со мной, чтобы я перестал страдать по Ольге? Серьёзно? Это так жалко. Всё наступаешь на одни и те же грабли, ну не везёт тебе с Волковыми, успокойся ты блять уже и сам вали нахер в свой Владивосток жрать крабов! Звенящая тишина бьёт по лицу хуже драконовского кулака. На эмоциях – в похмельной амнезии? – обнаружить себя стоящим вплотную к Вадиму оказалось даже забавным. Охуеть какой огромный, охуеть какой широкий… «Просто охуенный», — думает Сергей на выдохе, залипая на чужой широкой груди так по-глупому и осторожно касаясь пальцами контуров яркой татуировки. А чёрт этот взглядом прожигает. Барановскому практически не по себе, но абсолютно плевать. Собственная злость и чужая сила сбивают с толку. — Я тебя вчера поцеловал? — Серёжа впервые за целые сутки по-настоящему смотрит Вадику в глаза. Без стыда и какого-либо стеснения. — Ага. — И ты меня укусил? — Ага, — улыбается Вад самодовольно, с непривычной нежностью касаясь синяка на скуле, — Ты сам просил. — То есть, мне понравилось с тобой целоваться? — Барановский даже не скрывает удивление в тоне. — Ну да, — фыркает в ответ практически оскорблённо, мол, иначе и быть просто не могло, — И мне тоже, если тебе интересно. Повторим сцену из «Леди и Бродяга», только с крабами, а? Я все твои шмотки собра... Сергей вспоминает: чтобы заткнуть Вадима, нужно его поцеловать. И это, кажется, срабатывает.