муравейник

Большой амфитеатр, расположенный на единственном в Муравейнике пустыре и отделенный от остального города высокими резными воротами, в лучшие свои моменты собирает до нескольких тысяч человек. Когда наступает осенний сезон, заставляющий людей скрываться в квартирах и умирать от скуки, и на арене выступают лучшие бойцы всего Муравейника, зрителей набивается так много, что становится трудно развернуться. Летом, правда, большую часть времени амфитеатр не заполнен и на треть, так что и сейчас Тэхену удается пробраться на центральный сектор трибун, не задев никого локтем и не влезая в очередную бессмысленную драку. Их с Надеждой люди вообще стараются обходить стороной, так что даже то немногое, что остается от толпы, волнами расступается перед ними, позволяя выбрать любое удобное место. Он успевает заметить о чем-то переговаривающегося с парнями из Вип Кихена, все такого же раздраженного, как и всегда, прежде чем свет над рингом загорается и бессменный ведущий всех местных бойцовских мероприятий, Даниэль, подхватывает с пола микрофон, вставая в центре круга. Для человека, ответственного за большую часть пролитой на арене крови, он выглядит удивительно мягким – плавные черты лица, легкая улыбка и субтильное телосложение – но никто давно уже не ведется на такую обманку. Даниэль – тот человек, что первым будет подбадривать победителя добить соперника, прикрывать глаза на принесенные кастеты и радоваться тому, что на трибунах начинается драка. Это не плохо для шоумена и того парня, что несколько раз подряд до смерти избивал прохожих на улице, так что Тэхена давно уже не смущает вся эта двойственность. - Всем привет, - машет трибунам Даниэль, и толпа заходится в предвкушающем вопле, сливающемся в один громкий рев из сотен глоток. Он дожидается, пока последние отголоски эха стихнут, подчеркнуто вежливо кланяясь собравшимся на первых рядах сонным рекрутерам всех четырех банд, поделивших между собой Муравейник, и продолжает: - Сегодня у нас особенный вечер, не так ли? - Ты даже не представляешь, какой особенный, - с обещанием в голосе шепчет Надежда, подавшись вперед всем телом и напоминая готового к прыжку тигра, но почему-то не отрывая взгляда от Тэхена. – Поверить не могу, что буду наблюдать за этим. - Ты даже на ринг не смотришь, - отмахивается от него Ким, выискивая во взволнованной и возбужденной толпе знакомые лица. Кроме Кихена ему удается высмотреть ковыряющего зазубренным ножом пивную банку Чангюна, абсолютно незаинтересованного в происходящем, развалившегося на самых верхних рядах Минхека, вертящего в руках карты, и опустившего голову сына главы Бантан, чье имя все время вылетает у него из головы. Все, что он знает о младшем Мине, заключается в нескольких словах: мрачный и нелюдимый, - и Тэхен более чем уверен, что никто не знает ничего больше. - Зачем мне ринг? – Надежда вытаскивает из нагрудной сумки, постоянно цепляющейся за его тактический бронежилет, банку пива и цепляет пальцем жестяной язычок, вдавливая его внутрь. – На дерущихся животных мне не очень интересно смотреть. - Тогда зачем ты здесь? – в очередной раз спрашивает Тэхен, но ответа так и не получает. Надежда только загадочно улыбается, откидываясь на лавку и закидывая ноги в массивных солдатских ботинках на трещащие от тяжести хлипкие спинки сидений переднего ряда. Впрочем, раздражение по поводу чрезмерной загадочности и таинственности спадает почти моментально – на ринг под одобрительные выкрики выходит первая пара бойцов. Минхо, не высокий, но очень гибкий, пританцовывает под гул включенной музыки, заставляющей пол и стены амфитеатра вибрировать, и на кричащую толпу не обращает ровным счетом никакого внимания. Он не лучший боец в Муравейнике, но достаточно хорош, чтобы стать популярным в кругах любителей боев без правил, так что его здесь знают многие. Лицо второго парня Тэхен разобрать не может – расстояние большое, да и спортивный респиратор, направленный на усиленную работу легких, закрывает чужое лицо от подбородка до скул, оставляя на виду лишь глаза и лоб, скрытый растрепанной челкой. Судя по тому, что никто из зрителей не поворачивается к нему, чтобы поприветствовать, боец на арене впервые. - Поприветствуем бойца от Вип, - Даниэль указывает на разминающегося Минхо, и люди заходятся в восторженном вое. – Думаю, мне не требуется произносить его имя, все мы очень хорошо его знаем. Против него сегодня выйдет темная лошадка нашего вечера – Кей. Одного Кея Тэхен знает – только тот хороший вор и не очень хороший боец, да и плечи у него никогда не были такими широкими, если только не подкачался за прошедшие полгода. Других людей с такой кличкой среди его знакомых нет, так что он прищуривается, пытаясь разглядеть в таинственной фигуре хоть какие-то знакомые черты, но ничего не выходит. В отличие от Минхо, вышедшего на ринг в одной лишь майке, второй боец носит черную водолазку, закрывающую горло, и тонкие перчатки, похожие на медицинские и обтягивающие ладони словно вторая кожа. Музыка становится громче, перекрывая крики, и бой начинается так же, как и любой другой - бойцы замирают, оценивая друг друга, но вперед никто не бросается. В Муравейнике, где соперник без зазрения совести может использовать в бою кастет или замотать эластичным бинтом стальные пластины, привычка бросаться в бой сломя голову часто приводит к не лучшим результатам. Так что бойцы танцуют друг напротив друга, начиная смещаться в сторону, крадутся, прижимаясь к земле и не отводя друг от друга взгляда. Тот, кто нанесет первый удар, может выиграть бой моментально, если окажется достаточно быстрым, но, если не хватит скорости, защищающийся человек без особых проблем сможет подловить нужный момент. Первым начинает Минхо, неожиданно для всех отпрыгивая назад и сбивая своего противника с толку, прежде чем оттолкнуться от упругих резиновых лент арены и метнуться вперед. Он достаточно быстрый, чтобы успеть изогнуться в прыжке и выставить вперед колено, буквально снося своим весом защиту соперника, и тот чуть пошатывается, отставляя ногу для более прочной позиции. Но не падает. Не опускает руки. Только отклоняется назад, словно змея, и пропускает следующий удар у себя над головой, сразу же отвечая коротким хуком в челюсть. Если движения Минхо быстрые и резкие, как и положено уличному бойцу, то есть что-то такое в Кее, что выдает совершенно другую подготовку. Все его движения слишком короткие, чтобы считаться красивыми, но достаточно сильные, чтобы быть эффективными. Он не поддается на провокации и не позволяет себе отступать, оловянным солдатиком замирая у самых лент и лишь взглядом следя за танцующим вокруг бойцом Вип. - Двигайся, трусливая собака!.. - Чего замер-то? Дерись! - Добей его, Минхо! Людям не нравится ждать слишком долго, так что Минхо радует всех своих поклонников коронным ударом с воздуха, прыгая так, как не прыгают даже баскетболисты, и его стопа врезается сопернику… Тэхен с удивлением вскакивает, глядя на то, что происходит внизу, потому что Кей каким-то невозможным образом смещается в самый последний момент, обхватывая чужую лодыжку запястьем, и просто выдергивает соперника из прыжка. Потерявший равновесие Минхо валится на пол под разочарованные вздохи, а его загадочный противник ставит мотоциклетный ботинок ему на горло, всем видом давая понять, что если Минхо дернется – он сломает ему шею без особых раздумий. - Быстро, - удивленно шепчет Тэхен себе под нос. – Не очень красиво, но… Быстро. - Ты готов к шоу, волчонок? – Надежда напоминает о себе, поднимаясь во весь рост, и Тэхен попросту не успевает ответить. – Кей, верно? Надежда не повышает голос, но люди все равно замолкают, оглядываясь на возвышающуюся над ними фигуру одного из лучших бойцов Муравейника за всю историю его существования. Он не выходил на эту арену с тех самых пор, как лишился руки, но никто не собирается оспаривать его безусловное чемпионство даже сейчас. Точнее, тем более сейчас, когда сделанный лучшими мастерами стальной протез становится естественным продолжением руки не-Хосока. В правилах не запрещено использование стали, если это не холодное оружие, а получать удары чем-то настолько тяжелым не хочется никому. Кей молчит. - Всем нам интересно, - начинает Надежда, перелезая через ограждения, отделяющие верхние трибуны от лестницы, - кто скрывается под маской. И все рекрутеры, которых ты так хочешь восхитить, знают, что я – лучший из лучших. Так же? Хани, с нечитаемым выражением лица следящая за разворачивающейся перед ней клоунадой, издает что-то, отдаленно похожее на смех, но все же кивает. Остальных рекрутеров Тэхен не знает, но Хани за прошедшие полгода совсем не меняется, оставаясь все такой же безэмоциональной и сухой. - Видишь, - Надежда спускается по лестнице, проходя через коридор поспешно расступившихся людей, и таинственный боец на ринге не отводит от него взгляда. – Даже сама Хани Джей согласна, а это такая редкость, она у нас любит отрицать очевидное, - он посылает закатившей глаза женщине воздушный поцелуй, после чего та так же наигранно брезгливо вытирает щеку. – Победить меня равносильно тому, чтобы сразу стать чемпионом. Если выиграешь, попадешь на самую вершину этого города. Если проиграешь достойно, то никто не скажет и слова плохого в твою сторону… - Я вышел на один бой, - приглушенный респиратором голос звучит знакомо, но Тэхен никак не может вспомнить, где слышал его раньше. - …Если откажешься, - Надежда оказывается совсем близко к рингу, поворачиваясь к незнакомцу спиной и почему-то глядя только на Тэхена, - я сделаю так, чтобы ни один рекрутер не захотел к тебе подойти. Ты сгоришь в этом городе, если откажешься. И, ты уж поверь, у меня достаточно сил, чтобы так сделать. Надежда любит угрозы, но чего Тэхен никак понять не может, так это смысла в происходящем, потому что зачем Надежде бросаться на какого-то неизвестного парня? Зачем устраивать шоу на глазах у сотен людей и зачем смотреть Тэхену в глаза в этот момент? Неприятное предчувствие, зарождающееся в его грудной клетке, бежит по спине холодными липкими касаниями. У парня на ринге не остается ни единого шанса, и все прекрасно понимают это. Ему просто некуда отступать. Поэтому Кей соглашается. Кланяется вежливо радостно улыбающемуся Даниэлю, явно не ожидавшему такого поворота событий в один из самых скучных вечером, и становится в стойку, выставляя перед собой сжатые кулаки. На бой Тэхен не смотрит. Он слышит отвратительные чавкающие звуки встречающейся с плотью стали, приглушенные стоны боли и радостный вой зевак, но не отводит взгляда от собственных подрагивающих ладоней. Смотреть на показательное избиение – такое себе развлечение, так что воодушевление, захватившее его после первого боя, быстро сменяется отвращением и разочарованием. Как бы ему ни хотелось думать, что однажды Хосок может вернуться к тому, кем когда-то был, Надежда в очередной раз доказывает, что никуда не исчезнет. - Ви! – кричит ему Надежда, когда толпа удивленно выдыхает и наступает напряженная тишина. Не волчонок, не Тэхен – Ви, танцующий дьявол. Он не помнит, откуда пошло прозвище, но короткое и рваное оно идеально подходило ему последние годы, проведенные в Муравейнике. И в том, что тот, кто когда-то был Хосоком, называет его так при людях, впервые нет ничего издевательского – со странным уважением произносит он это имя. – Кто-то должен был сказать тебе. С возвращением, Ви, принимай подарок! Тэхен поднимает голову. Первым он замечает респиратор с разорванными лентами, валяющийся под ногами вскинувшего победно руки Надежды. Он срывается с места, еще не глядя на того, кто лежит на ринге, закрывая лицо и отчаянно пытаясь отдышаться. Тэхену не нужно смотреть – он знает. Шоу изначально было для него, вот почему Надежда искал его на верхних ярусах, чтобы убедиться, что он пойдет на арену. Так что он знает – вот почему казался знакомым и голос, и поведение на ринге. Когда он видит лицо человека, безуспешно пытающегося подняться, дикий неудержимый смех вырывается из его горла, потому что сколько бы раз Тэхен не представлял эту встречу, он и подумать не мог, что это будет вот так. Благородный лейтенант Чон светит двумя черными финалами из-под заплывших глаз и плюет не ядом, а кровью из разбитых губ на кроссовки Тэхена. Змеям положено ползать, вот и пресмыкается лейтенант, подняться никак на ослабевших ногах не может. И взгляд черных глаз дикий, горящий, совсем не тот, на который Тэхен так доверчиво повелся. - Ну надо же, - присаживается он на корточки, обхватывая пальцами чужой затылок и оттягивая назад, чтобы посмотреть в глаза. - Сам лейтенант Чон в этом отвратительном месте. За какие же ложные обвинения тебя сюда отправили, безгрешный ты наш? - Старший, - выдыхает Чонгук, и кровь вперемешку со слюной пузырится на его подбородке розовым. - Старший лейтенант. - Смеешься, ублюдок? - гнев вспыхивает в груди Тэхена, и он с силой вдавливает чужую голову в перегородку. В Муравейнике никто не придет на помощь бывшему военному, у которого нет ни дома, ни лидера. Захочет Тэхен - надавит коленом на беззащитное выставленное горло - и не станет старшего лейтенанта Чона. - Сдал меня, а теперь смеешься? Не слова останавливают его от того, чтобы закончить начатое, потому что ни одному слову Чона Тэхен не верит; но взгляд - удивленный и непонимающий - заставляет его замереть. Чонгук смотрит на него так, словно ожидал услышать что угодно, но только не это обвинение. - Что? - одними губами шепчет Чонгук. Не дёргается, не пытается вырваться, только смотрит своими огромными глазами, в которых Тэхен никак не может правду увидеть. И дышит так ровно, словно успокаивая себя. - Я тебя никогда не сдавал. Зачем мне было? - Думаешь, я тебе поверю? Только ты знал о том, что я был в порту. Ни одна живая душа, кроме тебя, не знала! - боль взрывается в его сердце, когда он снова прокручивает у себя в голове их последний разговор. - Я тебе, падаль, сказал, что еду в порт. Сказал, что, если кто еще узнает, конец мне. И ты, сученыш, умолял меня не ехать, а когда я все равно сел в машину, решил вот так мне отомстить? - За что отомстить, Тэхен? - обессиленно спрашивает Чонгук. - Ты жизнь мне спас несколько раз. Я любил тебя, каким бы моральным уродом ты ни был. За что же мне мстить? Самое ужасное – Тэхен не может отвести взгляда, не может перестать смотреть на чужое лицо, порядком подбитое и израненное, но такое знакомое. Боль, вскипающая в его крови, заставляет его гореть изнутри и сжимать хватку сильнее, но он все равно смотрит. Это похоже на изнурительное чувство жажды, он слишком ненавидит этого человека и слишком сильно скучает по его образу одновременно. Настоящего Чонгука Тэхен видеть не хочет, но не может не думать: вдруг где-то там все еще есть тот улыбчивый добрый парень, в которого он так неосмотрительно влюбился? Лейтенант Чон напоминает ему Надежду – крадет внешность и жизнь другого человека и разбивает чужие сердца своей ложью. Только Надежда никогда не называл себя Хосоком, а лейтенант Чон научился притворяться другим человеком слишком уж хорошо. - Я тебе не верю, - свистящий шепот срывается с его губ, хотя Тэхен хочет кричать. Хочет размахнуться и ударить Чонгука головой о перекладину, ломая висок, чтобы никогда больше этого лживого голоса не слышать. Но тело не слушается его, он не может ни ударить, ни отпустить. – Я всех ради лжи твоей бросил. Я тебе никогда больше не поверю. Чонгук улыбается через боль – не насмешливо, а как-то очень мягко и грустно, будто ему действительно жаль, что они оказываются в такой ситуации: - Я никогда тебе не лгал, Тэхен. Ты мое сердце, как бы я мог солгать? За их спинами собираются люди, любящие погреть уши у чужого горя, и Надежда, довольный произведенным эффектом отталкивает их назад, освобождая пространство. Где-то там, в нескольких метрах, кипит жизнь, но на маленьком тесном ринге Тэхен умирает, пытаясь найти в черных глазах правду. Но что если он действительно ошибся, что если Чонгук никогда его не бросал? Что если это не насмешка судьбы, а просто еще один шанс, подаренный Тэхену богами? И тогда он провел все это время в ненависти к себя зря, потому что ничего лейтенант Чон не сделал, чтобы всю эту жгучую ненависть заслужить. Дрожащая ладонь, покрытая черным латексом перчатки, касается его запястья, сжимая, и Тэхен на мгновение напрягается, готовясь к какому-нибудь подвоху. Но Чонгук не вырывается, не пытается перевернуть ситуацию, только держит крепко, как когда-то держал, и горько ему улыбается: - Я сожалею о многом, Тэхен. Я никогда не был хорошим человеком, я не относился к тебе так, как ты того заслуживаешь. И да, я бросил тебя в тот день, когда ты уехал в порт, но я никогда не звонил полиции. Тэхен качает головой. Его тошнит так сильно, что ему приходится приложить ладонь ко рту на всякий случай, чтобы не избавиться от содержимого желудка прямо на ринге. Но встать он не может тоже, ошеломленный и непонимающий, поэтому он отталкивается от перегородки, падая на колени рядом с лежащим Чонгуком, и едва сдерживается от того, чтобы не закричать. Ненависть к себе, к Чонгуку, к людям в этом городе захлестывает его с головой как цунами, и он не может дышать, не может говорить и не может думать ни о чем, кроме одного единственного вопроса. Это ложь? Потому что если не Чонгук, то кто? И как это могло произойти в один день? Как сам Чонгук мог оказаться в Муравейнике, если Тэхен постарался убрать любые напоминания о прошлом из его дела? Но если это ложь, то что правда?

***

На арену можно вызвать дежурных медиков, но Чонгук не перестает утверждать, что он в полном порядке и что задета лишь его гордость, так что от вызова Тэхен отказывается. Он терпеливо ждет, пока Чон, вполне неплохо справившийся с тем, чтобы продержаться достаточное количество времени на ринге, договорит с рекрутерами Бантан (Хани, оценившая бой, крутит пальцем у виска, выражая все свое отношение к решению Тэхена пообщаться с лейтенантом, и исчезает восвояси). Банка газировки в его ладонях кажется непомерно тяжелой, и Тэхен прислоняется головой к стенке, сидя на полу, а в голове его крутятся десятки мыслей. Им нужно поговорить, но он не знает, как и о чем. И стоит ли вообще разговаривать. Правда в том, что он Чонгуку не верит. Выйдя из Муравейника, он поклялся не возвращаться в это место, потому что во второй раз выжить ему не удастся. Тэхен чувствует себя угасающим в этом тесном маленьком городе, он задыхается под каменными глыбами многоэтажных зданий и не готов бороться так, как делал это раньше. Муравейник снился ему в кошмарах, мучил его, вцепившись стальной хваткой в горло, и не отпускал ни на секунду – и, хотя люди Муравейника всегда оставались светлым пятном в его памяти, сам город напоминал ему ад. Никто, кроме Чонгука, не знал об этом. Чувство справедливости, присущее лейтенанту, всегда было проблемой в их отношениях, и в тот самый момент, когда Тэхен, наплевав на все, поехал в порт забирать поставку, Чонгук вполне мог взорваться. Он сам этого не скрывает: я бросил тебя, Тэхен. Но желание уйти из чужой жизни и желание чужую жизнь погубить – разные вещи, и Тэхен все никак не может понять, может ли лейтенант Чон, которого он совсем не знает, так поступить. В том, что никакой ошибки в изначальном вердикте суда и версии обвинения по делу расстрелявшего пленных лейтенанта, он уже не сомневается. Он и раньше не сомневался, просто привык любое чужое действие оправдывать. - Идем? – возникает рядом Чонгук, и на мгновение Тэхену хочется расплыться в улыбке, но он почти мгновенно вспоминает, что между ними никаких улыбок больше быть не может. - Мы поговорим здесь, - он качает головой, указывая Чонгуку на свободное место рядом. – Или не будем говорить вообще. - Здесь? - Здесь, - повторяет Тэхен, чувствуя, как рукоять беретты впивается ему в позвоночник. – Если не хочешь, можешь уходить. Я сделаю выводы сам. Чонгук вне ринга выглядит неловким. Он осторожно присаживается на самый край скамейки, упираясь локтями в колени, и неуверенно поднимает взгляд, явно нервничая. Когда они были вместе, он вообще часто нервничал – по поводу и без – и Тэхен находил очаровательным тот факт, что военный может иногда становиться таким испуганным ребенком. Сейчас он не находит в Чонгуке ничего, что было бы очаровательным, - он, правда, и не пытается искать. - Я… - Почему ты расстрелял тех людей? – перебивает его Тэхен, не собираясь выслушивать ни чужие пространные извинения, ни любые другие слова, кроме тех, что действительно имеют значение. Ему неинтересно, почему Чонгук его бросил – это он и так знает. Ему интересно, мог ли Чонгук его выбросить. Игра слов первые кажется ему такой жестокой. Десять человек погибло от рук старшего лейтенанта Чона, когда военных подключили к операции по спасению заложников. Террористы-смертники, занявшие торговый центр, смогли меньше чем за сутки превратить легкодоступное здание в неприступную крепость, так что обычные подразделения спецназа обломали о высокие стены зубы. Этот сюжет Тэхен видел по телевизору, когда валялся после очередной пьянки в комнате какого-то Вип, через подземные туннели доставки протащившего в Муравейник плазму. Но что было дальше и за что старшего лейтенанта сначала отблагодарили, приставив его к званию героя, а потом отправили гнить в тюрьму, ни один новостной канал толком объяснить не мог. Десять человек погибло. И только четверо из них – террористы, у которых почему-то на момент встречи с Чонгуком не оказалось оружия. Десять пуль было выпущено из табельного оружия, выданного старшему лейтенанту, и все десять – в затылок. - Я не расстреливал их, - с нажимом в голосе отвечает ему Чонгук. – Я никогда бы не смог сделать такое. Ты же меня знаешь. Это ложь, знает Тэхен, но на эту конкретную ложь не злится: Чонгуку важно выглядеть в чужих глазах героем, которого не поддержала система. То, что Чонгук расстрелял террористов, было очевидно еще в тот момент, когда Тэхен готов был верить в каждое его слово; потому что Чонгук, которого Тэхен знал, не мог не расстрелять людей, превративших торговый центр с тысячами людей в концлагерь. Но сейчас он и знает и другое – те шестеро человек погибли от руки этого же человека. Он это в горящих глазах видел, когда впервые смог заглянуть в них на ринге, и эту жажду крови он ни с чем не спутает. Снесло крышу старшему лейтенанту Чону, выстрелил в каждого, не разбираясь. Герой нашего времени, не иначе. - Не веришь? – Чонгук выглядит так, словно в любой момент может сломаться. – Я не расстреливал никого. Даже тех четверых, хотя они и заслужили. - Не верю, - подтверждает Тэхен, вертя в ладони банку пепси и разглядывая размокшую от сырости этикетку с потекшими чернилами. Срок годности газировки истек месяц назад, но он и не рассчитывал на что-то свежее в вендинговом автомате арены. – Но ничего страшного. – Он задумчиво прикусывает губу, обдумывая, какой вопрос задать следующим. – Кто знал о том, что ты вернулся в Муравейник? - Все наши, - на этот раз Чонгук выглядит недоумевающим, словно не может понять, зачем вообще был задан вопрос, но что-то внутри Тэхена обрывается. Значит, сестра знала, когда он рассказывал ей о том, как ненавидит Чонгука, знала, когда его рвало словами. Он не винит Джисон, что та не сказала ему ничего, но почему-то это горит у него под ребрами, мешая дышать. Он делает глубокий вдох: - Здесь никого твоего нет. И никогда не было. То, что у Чонгука трясутся руки, он замечает не сразу – тому удается скрывать это, зажимая их между колен, но Тэхен тоже не слепой. Едва заметная дрожь пробегает по чужим плечам, и Чонгук разочарованно впивается пальцами во внутреннюю сторону бедер, пытаясь заставить свое тело перестать предавать его. Несколько недель назад – всего несколько недель - Тэхен вскочил бы с места, осторожно перехватил бы чужие дрожащие руки и сжал в своих, чтобы успокоить. - Зачем ты так со мной? – шепчет Чонгук, глядя в одну точку где-то над плечом Тэхена. – Я никогда тебе ничего плохого не делал. - Ты думаешь, я поверю в то, что ты бросаешь меня, а появляющаяся на пороге в тот же день полиция оказывается возле моей квартиры совершенно случайно? Он никому не говорил, куда и зачем собирается. На суде показали кучу фотографий из порта, где Тэхен получает товар от Ли Тао, гонконгского контрабандиста, а полиция, так вовремя оказавшаяся возле его дома, без проблем прикладывает и вещественные улики – спортивная сумка, доверху забитая винтовками, которую он решил забрать домой, прежде чем отправить покупателю. Перед тем, как забирать товар, он сделал все, чтобы никто не смог узнать даже предполагаемое место встречи. Только Чонгуку сказал, потому что врать человеку, которого он любит, Тэхен не умеет и учиться не собирается. - Меня забрали в тот же день, - поза лейтенанта неуловимо меняется. Выдвигается вперед челюсть, расправляются плечи – из глухой защиты он переходит в нападение. Все бы ничего, но руки Чона все еще дрожат, делая ситуацию до нелепого комичной. – Нашли нового свидетеля. Но, знаешь, Ким Тэхен? Я никогда не сомневался в тебе. Даже мысли не было, что это ты устроил. Почему же ты так на меня нападаешь? Я бросил тебя, потому что не принадлежу твоему миру, Тэхен, и мы не раз говорили об этом. Но предавать тебя? Зачем мне это? - Затем, что ты не знал, что тоже сядешь, - спокойно отвечает Тэхен. Что-то внутри него перегорает, оставляя лишь усталость, и теперь ему хочется только вернуться в свою комнату и проспать до следующего утра без ночных кошмаров. Но кто-то вернул его в Муравейник, кто-то сдал его – и тот, кто это сделал, отнял у него возможность от этих кошмаров избавиться. – Я преступник. Член триады, а ты, Чонгук, ненавидел триаду, когда мы были вместе. - Триаду ненавидел. Тебя – нет. - Я часть триады, Чонгук, - обессиленно улыбается он. – Я и есть триада. Мы оба это знаем. Твое ебанутое чувство справедливости в какой-то момент должно было заставить тебя это сделать. Муравейник? Мы оба знаем и то, что я принадлежу этому месту. Я очень устал от загадок. Просто скажи мне, что ты сделал, и я, клянусь, не буду мстить. Никто не будет, если я скажу. Ты же знаешь, что я всегда держу свое слово. - Знаю, но, Тэхен, я не сдавал тебя, - в который раз повторяет Чонгук, явно отказываясь уступать, и это то, что кажется Тэхену странным. Его беретта спрятана под бомбером и находится вне зоны досягаемости, он ведет себя достаточно спокойно для человека, привыкшего терять контроль, и Чонгук мог бы признать правду. - Ты говорил кому-то про порт? – теперь ему просто хочется закончить этот разговор побыстрее, но что-то в реакции лейтенанта заставляет его напрячься и сосредоточиться. Может быть, это едва заметное подергивание уголка рта, каждый раз выдающее волнение, или на мгновение окаменевшие мышцы – не было бы до этого дрожи, он и не обратил бы внимания. На этот раз Чонгук лжет: - Нет. - Хорошо, - безрадостно улыбается Тэхен и достает из кармана последний свой козырь. – Ли Джихен. - Кто? Значит, детектива, который из вежливости и злорадства поделился с Кимом прекрасной новостью о том, что сдал его близкий ему человек, Чонгук действительно не знает. Либо хорошо притворяется, во что верится слабо, учитывая предыдущий прокол, так что версию с притворством Тэхен отметает сразу же. Чонгук с его идеальной памятью точно бы запомнил представителя полиции, с которым разговаривал по телефону, так что звонил либо не он, либо… Тэхен окончательно запутывается. Единственное, в чем он действительно уверен, - кому-то лейтенант рассказал и про порт, и про поставку, и про точное время встречи, ставшее известным за пару часов до его приезда на место. - Ты мне лжешь, - подводит итог Тэхен, поднимаясь на ноги, и отвращение вперемешку со странной нежностью захватывает его, когда он смотрит на избитое лицо своего бывшего парня. – Я это чувствую. Знаешь, почему меня называют волчонком, Чонгук? Потому что я чужой страх чувствую. Ты мне лжешь – и боишься, что я об этом узнаю. Они не прощаются. Тэхен выходит из арены, ни разу не оглянувшись на оставшегося сидеть поникшего Чонгука, и чувствует себя таким же разбитым, как в тот день, когда вместо своей любви увидел в квартире полицию. Не в Муравейнике вопрос, не в том, что он умрет здесь, но в предательстве – и, хотя, он все еще верит в то, что его сдал именно Чон, вопросы из ряда а что если начинают рождаться в самой глубине сознания. Сомнения – вот, что убивает людей в Муравейнике. Тэхен сомневается.

***

Оцинкованная сталь парапета дрожит под его ногами, когда он взбирается на него, осторожно переступая через разбросанные по крыше полузаброшенного склада железные обломки, оставшиеся от так и не законченного ремонта. Двадцать с лишним метров полета от крыши до бетонных блоков, расставленных у автоматических дверей здания, и от падения его отделяет лишь узкая хлипкая полоска стали, но Хоуп все равно танцует. Ровный плавный бит в его наушниках заставляет все его существо двигаться, и он не может остановиться ни на секунду, позволяя своему телу балансировать на самой грани, покачиваясь из стороны в сторону. Он танцует со смертью так часто, что уже не помнит, каково это – жить без постоянной дозы адреналина в крови, так что он лишь зажимает клавишу увеличения громкости, пока музыка не заполняет голову полностью, и двигается в ритм с чужим голосом. Ему не мешает ни ветер, ни дрожь хрупкой преграды между ним и пропастью под его ногами. Хоуп такая себе неваляшка, сколько бы его мир не ударил, он все равно перекатится назад и только еще выше поднимет подбородок, чтобы рассмеяться опасности прямо в лицо. Порывы ветра подталкивают его, норовя стащить с парапета и отправить в несколько секунд смертельного полета, но Хосока невозможно убить – он танцует на крышах всю свою жизнь, он сливается с тенями и становится одним целым с ними. Тень невозможно убить, как бы мир не старался. Чужой силуэт он замечает самым краем глаза, но все же позволяет себе еще пару мгновений подвигаться на краю, прежде чем спрыгнуть на безопасную бетонную поверхность крыши, оборачиваясь: - Привет-привет, - его улыбка сияет, как и всегда. Говорят, людям нравится, когда им улыбаются, вот Хоуп и лепит на свое лицо эту вечную доброжелательную усмешку. Сейчас, правда, ему действительно хочется рассмеяться: адреналин делает его до невозможности счастливым. – Потанцуем? Скуластое лицо Рихей смотрит на него из темноты с наигранным раздражением, но он научился отличать моменты, когда одна из лучших гончих Хва притворяется недовольной. У них было достаточно танцев на крышах, перемешанных с кровавыми танцами в тесных переулках и лестничных клетках чужих домов, где каждый неправильный шаг мог привести к ножу между ребер или пуле в висок. Хоуп никого не боится в этом мире, но он не настолько горделив, чтобы считать себя на голову выше всех, - и Рихей одна из тех, с кем он не хотел бы оказаться по разные стороны. - Я по делу, - она чуть склоняет голову в уважительном жесте, прежде чем постучать пальцами по экрану наручных часов. – По срочному делу. Срочные дела ему нравятся меньше всего – они портят его вечера и заставляют мысленно возвращаться в те времена, когда улицы были завалены телами триады. Три года назад он оставил там свою руку и все то, что делало его человеком, чтобы потом чуть не умереть в больнице, провалявшись в коме несколько месяцев. Хосок, которого все знали, умер тогда под развалинами, а тот человек, что очнулся в больнице, окруженный стерильными белыми простынями и пищащими компьютерами, Хосоком больше не был. Но улыбка не спадает с его лица: - Рихей-Рихей, я уже успел подумать, что ты по мне соскучилась. Рихей удается выглядеть оскорбленной до глубины души и довольной одновременно, и эта ее двойственность, способная смутить кого угодно, заставляет Хоупа раз за разом задаваться вопросом, в какой момент он видит настоящую Рихей, а в какой – идеальную маску той, кем Рихей хочет казаться. Триады – запутанный клубок змей, пожирающих и свои, и чужие хвосты в попытке обвиться вокруг всего мира, и без масок пробраться на самую вершину пищевой цепи невозможно. Они убивают людей с улыбками на лицах, чтобы потом с отвращением к себе заливаться алкоголем и пытаться забыть, они превращают Муравейник в один большой притон, заполненный одурманенными наркоманами, заливают улицы наркотиками разного качества, кровью и слезами, но никогда не выдают истинных эмоций. Совесть, правда, его давно перестала мучить. Доллары, адреналин и статус закрывают ему купюрами глаза, и он давно уже не видит во снах кошмары с умирающими от его руки людьми. Моральный ориентир – это хорошо, но мораль, в целом, штука довольно запутанная и этими же самыми людьми придуманная. У Хоупа вроде бы нет комплекса бога – и он не считает себя выше человеческих законов, просто… Просто они слабо его волнуют. - В следующую пятницу кое-что произойдет, - голос Рихей тихий, словно она сомневается в том, стоит ли вообще говорить. Она смотрит на него оценивающе, исподлобья, и он только разводит руки в стороны, пожимая плечами и обезоруживающе улыбаясь. Их маленькая сделка, заключающаяся в том, чтобы обмениваться информацией в обмен на определенную помощь, оказывается на удивление удобной для Хоупа. Рихей знает меньше, чем тот же Чимин, но, в отличие от серого кардинала Бантан, способна идти на контакт и делиться подобными новостями. – Хва начинает эвакуацию людей из зданий, граничащих с другими секторами. В следующую пятницу? Хоуп задумчиво потирает механическим пальцем висок, пританцовывая на месте. Его информаторы из Бантан называли дату на месяц позже, но Рихей он доверяет чуть больше, чем остальным. Развал целой триады может привести город к катарсису, а может и пройти практически бескровно, если обыграть ситуацию правильно. Вмешиваться в саму войну ни Хва, ни Вип не станут точно – им от прошлой оправиться бы, встать на ноги нормально, прежде чем кого-то поддерживать. Но вот выбрать того, кто станет лидером, Черин и Джиен могут и за кулисами. То, что Рихей говорит ему сейчас, означает только одно – Ли Черин не поддерживает никого из двух предложенных кандидатов и дает право выбора Джиену. - Что Хва хочет за эту информацию? – ему не нравится возвращаться в серьезное настроение, но и удерживать улыбку на губах он не может тоже. - Хва - ничего, - она выглядит не очень довольной этим фактом, но выпрямляется в полный рост и впервые за все время, что Хоуп ее знает, звучит неуверенно: - Но я хочу задать один вопрос. Надежда, это… Я знаю, что ты – не он. Я знаю, что тебе нравится жить и ты никуда не собираешься убираться из его тела, хотя я понятия не имею, что это за психиатрический феномен. Но мне – нам – нужно знать. Он жив? Хоуп ненавидит вопросы про Хосока. Хосок мертв. Хосок спит крепким сном где-то в его памяти и никогда не проснется, полностью передав контроль в его руки. Хосок, потерявший все, просит его молчать, защитить от всех остальных и сделать так, чтобы больше не было больно. И все же он не злится, когда эта женщина спрашивает о нем. Он не знает, почему именно, но злиться не может – только завидует Хосоку, что кто-то до сих пор ждет его возвращения и продолжает надеяться. Его имя означает Надежда. Он пришел в тот момент, когда Хосоку, кроме надежды, ничего не оставалось – и заменил его, испуганного смертью, собой. В его голове чужие воспоминания, с ним на улицах разговаривают чужие люди, он испытывает странную тягу к чужим интересам, но у него своего ничего нет. Ему нравятся другие люди, которые Хосоку нравились, по инерции, хотя ничего светлого он испытывать к ним не может – он их просто не знает. Это так сложно, что иногда ему хочется сдаться, вытащить все то, что осталось от Хосока, наружу и сказать, мол, забирай себя обратно, я больше не выдерживаю. Поэтому он никогда не отвечает на вопросы про Хосока. Но в этот раз ему действительно жаль в тот момент, когда он качает головой, возвращаясь на парапет: - Нет, - Хоуп с удивлением понимает, что говорит мягко и без издевки. – Хосок умер в больнице. Мне очень жаль, Рихей, но он никогда не вернется.

***

Тэхен встречает рассвет на крыше, выбив заколоченную дверь и прислонив ее к стене, чтобы не мешалась под ногами, и бутылка дорого вина, взятая из холодильника, заканчивается подозрительно быстро. Напиться до потери сознания у него не получается, но и оставаться трезвым выходит не очень, так что к моменту, как розовое утреннее солнце выползает из-за горизонта, он чувствует себя на грани эмоциональной пропасти и очень не хочет в эту пропасть сваливаться. Если смотреть только вперед, не опуская взгляд на кипящий котел, называемый людьми Муравейником, то за серыми стенами города можно увидеть, как рассвет зарождается. Как озаряется небо, как сползает на кроны деревьев расположенного за городом леса утренний туман и как гаснет луна, задержавшаяся на небосводе. - Я устал, - шепчет он небу. – Я так сильно устал. Муравейник отвергает усталость, сомнения и боль. Забавно, но это все то, из чего Тэхен состоит на все свои сто процентов, и он понятия не имеет, как от этого избавиться. Увидеть Чонгука казалось ему идеальной мечтой, в которой он доставал беретту, приставлял ее к чужому виску и нажимал на спусковой крючок. Мечта оказывается слабо похожей на правду – он все никак в своей голове разделить не может лейтенанта и того парня, которого знал. Он не уверен, что существовал вообще тот идеальный парень из его восторженных воспоминаний. Он хочет вернуться назад. Пусть и в Муравейник, но года на два раньше, когда вокруг люди начинали строить свою жизнь на обломках старой, а в ладонях Тэхена всегда была рука человека, которому он верил. Воздушные замки – не его стиль жизни, но сейчас это все, что он может сделать, чтобы справиться. Он представляет себе того Чонгука, сидящего на карнизе и болтающего, как ребенок, ногами, представляет тесную, но уютную кухню, залитую солнечным светом. Он представляет, как Чонгук – тот Чонгук – улыбается ему, обхватывая губами самокрутку и довольно щурясь на солнце. Они никогда не были счастливы, но им было достаточно друг друга, чтобы справляться. Тэхен давно уже не ищет счастья, он антигерой в чужой грустной сказке, и нет для таких, как он, счастья. Он сам себе такой путь выбрал, сам в эту яму полез, но не быть счастливым и быть несчастным – не сопоставимые по своей сути понятия. В моменты, когда Тэхен тонул, Чонгук всегда оказывался рядом, всегда протягивал руку и вытаскивал из этого бездонного омута ненависти к самому себе. Чонгук был тем, кто научил его любить себя. Не жизнь, жизнь-то Тэхен любил всегда, но себя самого – даже с ошибками и хреновыми решениями. Кто же знал, что Чонгук был той самой ошибкой. Гравий шуршит за его спиной, когда Джисон присаживается рядом, протягивая ему новую бутылку, и упирается подбородком в колени, обхватывая их руками. Он не спрашивает, почему она не сказала о том, что Чонгук в Муравейнике, а она не спрашивает, встретились ли они, потому что и тот, и тот ответ очевиден. Тэхен не говорит ни слова о том, что произошло на арене и после, а Джисон не выдает ни единого оправдания, потому что его сестра никогда не перед кем не оправдывается. - Как такое уродливое место может быть таким красивым одновременно? – вместо этого спрашивает он, глядя, как вываливают толпой на общий балкон дома напротив пьяные счастливые парни. Чуть левее, на паре ярусов ниже, пожилая женщина, отравившая всех своих мужей, вывешивает на карниз постиранную одежду, старательно разглаживая каждую складку на безразмерной мужской рубашке. Кто-то устанавливает на одном из балконов мангал и жарит мясо, подтанцовывая под хриплый бас динамиков, звучащий из совсем другой квартиры. Здесь нет обычных людей – воры, убийцы, террористы со всей Кореи собираются в одном месте и умудряются как-то существовать в странном симбиозе. Вино горчит. Он глотает несколько раз, позволяя алкоголю обжечь пищевод и согреть тело, и возвращает бутылку молчаливой печальной Джисон. - Здесь нет ничего уродливого, Тэ, - она прикладывается губами к бутылке. Несколько капель вина расчерчивают алые дорожки по ее подбородку, и он машинально протягивает руку, стирая капли за мгновение до того, как те упадут на белую рубашку. – Просто люди. Тэхен не убирает руку. Его пальцы лежат прямо над узкой челюстью, и он поглаживает осунувшуюся щеку сестры, пока та смотрит на него своим нечитаемым спокойным взглядом. Ночью слишком прохладно, чтобы сидеть в одной рубашке, и свободной рукой он поддевает валяющийся на гравии бомбер, набрасывая его на чужие плечи. Самому ему не холодно совсем – стылый холод в груди перебивает любой другой, так что он не чувствует ничего, кроме слабых порывов ветра, бросающих отросшие кудри ему в лицо. - Прости, - выдает он, когда молчание становится невыносимым. – Я всегда должен был быть на твоей стороне, но не был. Она не говорит ему: «Ты не должен был». Не говорит: «Ты не виноват». Только кивает в знак того, что услышала, и отпивает еще вина, кутаясь в слишком короткую даже для нее куртку. Через полтора часа, ранним утром, им нужно присутствовать на встрече королевы со своим близким кругом, и Тэхену кажется, что его первый день в Муравейнике по насыщенности событий не сравнится ни с чем. За одни сутки он возвращается в свой личный ад, возвращается к тому, кто его в этот самый ад отправил, и возвращается к приближающейся войне, которая не может пройти мимо всех них. Будут ли воевать Бантан между собой или с любой другой триадой, не имеет значения, в войнах не бывает без случайных жертв. И где-то посреди всего этого хаоса – Чонгук. Он вдруг подрывается с места: надо предупредить его. Надо найти, вытащить за шкирку из южного сектора и отправить в любой другой, где будет хоть какое-то подобие спокойствия. Война сотрет Чонгука с лица земли, и тогда у Тэхена больше не будет ответов на мучающие его вопросы, и как бы он этого человека ни ненавидел – смерти от чужих рук ему не желает точно. Но почти сразу же Тэхен опускает обратно под вопросительным взглядом сестры и сам себе зло улыбается: смерти, как же. Черные злые глаза, горящие чем-то смертельно опасным, и десять человек, выложенных в ряд в торговом центре, - Чонгук не просто с войной уже сталкивался, он и есть война. Не уйдет лейтенант из южного сектора, не станет прятаться, как в тот раз, нет – Тэхен не знает, что именно в нем изменилось, но что-то важное изменилось точно. - Я скучаю по нему, - зачем-то говорит он, и болезненная правда сдавливает его грудную клетку. – Я смотрел ему в глаза, видел другого человека, но так сильно скучал по нему. По его рукам, по его улыбке, по его запаху, как бы странно это ни звучало. От Чонгука всегда пахло по-разному. Когда они жили в Муравейнике, от него пахло то арбузной жвачкой, пустые обертки которой оказывались по всем углам квартиры, то дорогими духами, подаренными ему кем-то из знакомых. И в городе, где все вокруг пахло обреченностью, Чонгук пах жизнью – чем-то таким ярким и солнечным, о чем Тэхен и подумать не мог. Мир был похож на зиму с ее отсутствием цвета, но Чонгук приходил, улыбался – и все вокруг заливало яркими вспышками фейерверков. Потом, когда они жили в Сеуле, на полке в ванной всегда стояли Givenchy Xeryus Rouge, на оливковой коже Чонгука раскрывавшиеся нотками красного перца и дуба. Тэхен думает, что по самому Чонгуку он не скучает. Они разговаривали редко, большую часть времени либо занимаясь сексом, в конце тоже начавшем сходить на нет, либо смотря сериалы и фильмы. У них не оказалось ничего общего – да и как могло быть что-то общее у члена триады и лейтенанта корейской армии? Но он скучает по ощущению Чонгука рядом – и с этим сделать ничего не может. - И знаешь, что самое странное? – он поворачивается к сестре, забывая и о бутылке, и о желании напиться. – Я был уверен, что это он сдал меня. Некому было больше. Но я точно знаю, что Ли Джихен разговаривал с тем, кто меня сдал, напрямую – и этот кто-то меня очень хорошо знал. Но Чонгук – в этом я тоже уверен – понятия не имеет, кто такой Ли Джихен. Я задаюсь вопросом, а что, если Чонгук не виноват ни в чем? Что, если я просто ненавижу человека, который того не заслуживает? - Почему ты не хочешь просто отпустить это? – Джисон разводит руками, указывая на простирающийся перед ними Муравейник. – Тебе здесь жить, Тэ. Так или иначе, но ты уже попал сюда. Разве это не сведет тебя с ума, если ты все это время будешь гадать, сделал он это или нет? - Разве ты не должна была сейчас меня поддержать? - Тэ, - она долго молчит, подбирая слова. – Ты мой брат. Не по крови, но это не имеет значения. И ты здесь меньше суток. Знаешь, что я вижу, глядя на тебя? - Что? – тихо спрашивает Тэхен, уже догадываясь, к чему она клонит. - Посмотри на себя, - шепчет она еле слышно, и большую часть ее слов уносит ветер. Ему приходится наклониться чуть ближе, чтобы разобрать слова. – Посмотри на эти круги под глазами. На то, как впали щеки. Ты убиваешь себя, Тэхен. Прошло меньше суток, а я уже вижу, как ты теряешь контроль из-за всего этого. В одно мгновение ты злишься – и твои руки сжимаются в кулаки, а в следующее – ты выглядишь так отрешенно, словно ничего в этой жизни тебя больше не радует. Все ее слова – чистая правда, но не об этом думает Тэхен, отстраняясь. Он думает о том, как Джисон несколько лет назад могла убить другого человека за то, что тот причинил ему боль, а сейчас – не говорит ни слова и даже не злится. Словно нет ничего страшного в том, что его сердце выбросили на помойку, а его самого – на помойку побольше и погрязнее. Словно нет в этом ничего удивительного… Но она же злилась, когда он стоял сразу за коридором смерти, верно? Она же смотрела на него так, словно он самый большой идиот в мире, раз смог сюда попасть во второй раз, так почему же сейчас – ничего? - Я просто хочу знать, - слова звучат уверенно и твердо, потому что это единственное, в чем Тэхен не сомневается. – Я хочу знать, кто. Пить ему больше не хочется. Он садится на край крыши, свешивая ноги над пропастью, и запрокидывает голову, вглядываясь в расползающиеся в стороны серые мрачные облака. Чужое предательство ломает ему хребет и не позволяет встать на ноги, и Тэхен ковыляет через свою жизнь вот так, наобум, тычась из стороны в сторону, совсем как сказал ему Надежда. Ничто не кажется ясным, и все словно покрыто тем же туманом, что сейчас сероватым маревом стекает по лесу. Надо было пристрелить тебя, старший лейтенант Чон, прямо там. На арене. И тогда – ни мыслей, ни сомнений, ни тоски по тому, кем ты никогда не был.

***

Они всегда встречаются в одном и том же месте: на самой окраине южного сектора. Люди, живущие здесь, не принадлежат ни к одной из триад – в любом другом месте их назвали бы гражданскими, но здесь нет ни военных, ни гражданских. Одни лишь преступники. Второй этаж здания номер семнадцать становится для обоих лидеров чем-то вроде маленького убежища, за стенами которого они оставляют и споры, и сомнения, и все то, что имеет значение в обычной жизни. Если бы у этих стен были уши, многое могли бы узнать посторонние о двоих соперниках, поделивших между собой умирающую триаду. Солнечный свет, падающий на лицо Сокджина, делает его похожим на ангела – мягкие черты лица его плавно меняются под освещением, а удивительно светлая для корейца кожа едва ли не светится. В этом маленьком тесном помещении, больше подходящим для самых бедных жителей города, чем для двух влиятельных мужчин, он кажется лишним – слишком бедно выглядят пустые серые стены, слишком убого расползаются по бетонному потолку трещины. Если бы обстоятельства были другими, Намджун не позволил бы ему даже пройти мимо такого места, запер бы его в золотых залах верхних этажей и завесил бы все высокие стены его величественными портретами. Влажная от пота кожа становится неприятно липкой, и Намджун откатывается в сторону на узкой кровати, освобождая небольшое пространство между ними. Он никогда не знает, что говорить после, и вся его красноречивость моментально переходит в бесполезное идиотское мычание, словно он – пубертатный подросток, а не человек с высшим образованием. Он даже не знает, уместно ли вообще что-то говорить или делать, хотя это далеко не первый раз, когда они оказываются в таком положении. Мир может разрываться на части, мир может гореть, но их соперничество кажется Намджуну чуть ли не святым, и всю эту святость он в мягком расслабленном лице Сокджина видит. - Хочу вина, - красные опухшие губы едва шевелятся. – Джун, почему мы никогда берем вино с собой? Потому что вино – обязательство, которое становится слишком тяжелым для них обоих. Вино, взятое в эту квартиру, означает, что они задержатся здесь надолго и не разойдутся сразу после секса. И все же, они каждый раз спрашивают друг друга об этом, словно надеясь, что на этот раз кто-то взял это чертово вино – и принял решение. Намджуну становится горько от осознания, что это, скорее всего, последний раз, когда они встречаются здесь – то, что будет потом, превратит их странные взаимоотношения в пепел. Может быть, ему действительно стоило взять с собой бутылку красного сухого. - Ты боишься умирать, Джун? – удивительно разговорчивый Сокджин поворачивает голову, упираясь щекой в подушку, и смотрит на него своими влажными оленьими глазами. - Нет, - хрипит он, чувствуя себя странно обнаженным, хотя белая простынь, служащая им одеялом, тесно прилегает к телу. - Может быть, я не буду тебя убивать, - Джин улыбается, - но только может быть. Ты слишком опасен для меня, знаешь это? Иногда я думал, что мне стоит взять сюда отравленное вино и посмотреть, как ты будешь пить яд из моих рук. Это было бы поэтично, не так ли? - Не знал, что ты любишь поэзию. - Мы нечасто разговариваем, как ты мог знать, - это почему-то звучит печально, и Намджун не находит ответа, так что молчание, повисшее в комнате, давит на плечи. Между ними – прорва упущенного времени, которое они могли бы потратить на то, чтобы узнать друг друга. Между ними – пропасть в виде разных взглядов, разных целей и разных методов. У них из общего только корона, за которой они оба собираются броситься, как только Мин Соломон падет; но даже этого общего достаточно, чтобы по итогу они оказались здесь. - Почему тогда ты не принес вино? – Намджун неловко потирает начинающий наливаться краской под ребрами след острых зубов, оставленный ему на память. Ему не нравится, когда люди оставляют свои метки на его теле, и, наверное, Джин делает именно поэтому. – Я бы выпил. Даже не подумал бы, что ты мог его отравить. - Поэтому и не принес, - Джин говорит о яде и о смерти так буднично, что это звучит неестественно в этом утреннем спокойствии. – Я хочу победить тебя, но так, чтобы ты понимал это. Медленно. Красиво. Хочу смотреть, как ты теряешь контроль над ситуацией. Они ненормальные. Это общеизвестный факт. Они оба совершенно не нормальные люди, потому что не должны нормальных людей заводить такие разговоры, но Намджун слушает внимательно – и его дыхание сбивается, когда Сокджин каждое слово свое впечатывает ему в сердце. Медленно. Красиво. - Я бы расстрелял тебя на крыше, - его низкий голос заставляет Сокджина дернуться от неожиданности. – За все твои грехи. За алчность твою. А потом поставил бы тебе памятник, высек бы в граните сокола и заставил бы людей славить твое имя, как ты того заслуживаешь. Намджун ненавидит все то, что Джин собой олицетворяет, но самого Джина ненавидеть не может – и эта смесь эмоций, переплетающихся между собой в один пылающий клубок, заставляет его сердце биться слишком часто. Они не друзья и не любовники, они – непримиримые соперники, но именно это соперничество заставляет их жить по-настоящему. - Поверь, - шепчет Сокджин приблизившись, и его горячее дыхание опаляет кожу, полыхает под ней неконтролируемым пламенем. – Когда я сделаю свой ход, не будет ни крыши, ни каменного орла, ни твоего имени на устах людей. Я сотру тебя с лица земли, вычеркну твое имя из любой истории – и только я один буду помнить, что ты существовал. Ты будешь только моим, Ким Намджун. - Ты болен, - но он все равно не может удержаться от того, чтобы провести пальцами по чужой щеке с немым восторгом. Они так близко и так далеко одновременно, что чувство времени и расстояния теряется, делая их одним целым, прежде чем распасться на части. Две стороны одной монеты. - Возможно, - Джин не спорит. Он поворачивает голову и высунутым языком ловит намджунову ладонь, проводя длинную влажную линию от кончиков пальцев к запястью. Звериный жест, совсем не подходящий такому вежливому человеку, но по-другому Сокол просто не может. – Но разве ты никогда не думал об этом? Я ненавижу тебя больше, чем кого-либо. Такая ненависть просто не может быть здоровой. Ким Намджун хочет власти, Ким Сокджин… Ким Сокджин хочет всего. - Нам пора собираться, - откашливается Намджун, вытирая ладонь о простыни, и почему-то ему кажется, словно в чужих глазах на долю мгновения мелькает невыносимая тоска, прежде чем смениться привычной скукой. Он одевается быстро, не оборачиваясь, лишь по такому же шуршанию и тихой ругани зная, что Джин одевается тоже. Через пару минут они выйдут из этой квартиры, чтобы никогда больше сюда не вернуться, потому что один из них в этой войне должен умереть. Иначе не выйдет – не могут оба остаться. И как бы Намджун ни ценил все то, что в Сокджине есть, умирать вместо него он не собирается. Он тянется за курткой, валяющейся на полу, но Джин останавливает его, перехватывая ладонь, и улыбается – не хищно и не зло. Просто улыбается, как близкому другу: - Могу я взять твою куртку? На память. Это странная просьба, но Намджун кивает, прекрасно понимая желание сохранить хоть что-то после всего, что между ними происходило. Его черная простая куртка с вышитыми на спине бисером тиграми, вгрызающимися друг другу в глотки, в руках Джина выглядит непривычно, но он только качает сам себе головой и выскальзывает за дверь, оставляя все это в прошлом.

***

Сын главы Бантан всегда выглядит одинаково, и Сокджин едва сдерживается от того, чтобы не рассмеяться, когда Мин Юнги входит в его кабинет в своем вечном сером костюме-тройке, пошитом на куда более высокого и мускулистого человека. Единственное, что выдает в Юнги человека, привыкшего к тому, что все ему подчиняются и перед ним лебезят, - отсутствие банальной вежливости по отношению к другим людям. Он валится на кресло напротив и закидывает на стол ноги, своими грязными туфлями, собравшими на себе всю пыль и грязь южного сектора, пачкая Сокджину документы. Жвачка, не покидающая рот Юнги ни на секунду, становится еще одним раздражающим фактором – перекатывающиеся над челюстью желваки делают лицо парня неестественно странным. - Ты хотел меня видеть? Конкретно Юнги Сокджин видеть не хотел и вряд ли когда-нибудь захочет, и дело даже не в том, что тот – избалованный мальчик, потому что это не совсем так. Дело в том, что Юнги странный. Он выглядит обычным парнем, он смеется, как обычный парень, но думает совсем иначе, говорит не так, как говорят другие. Юнги не злой и не добрый, он даже не посередине – Джину иногда кажется, что Юнги попросту не вписывается в обычный спектр человеческих эмоций. Но сейчас сын главы Бантан – его личный козырь, которого у Намджуна никогда не будет, так что Сокджин только растягивает губы в улыбке и соглашается: - Хотел. Наша договоренность в силе? - Пока что да, - Юнги на него даже не смотрит, увлеченно разглядывая потолок кабинета, - если что-то изменится, ты узнаешь первым. Сокджин с трудом удерживает вежливую улыбку на лице, чтобы не выдать все то презрение, что он по отношению ко всей этой семейке испытывает. Пока что да, говорит ему Юнги с таким видом, будто имеет право в любой момент изменить сделку и разрушить все планы. Ничего надежного в этом парне нет – и Джин прекрасно понимает, что этот туз в рукаве может обернуться против него самого, но все еще ставит на него ставку. Если сработает так, как нужно, - ни одного шанса не останется у Намджуна с его гениальными планами; но если не сработает… Что же, война есть война – и иногда в ней находится место для риска. Его соперник может сколько угодно стараться сделать все идеально, но Ким Намджун – хороший политик в любых других условиях, кроме военных. Попытка сделать все правильно обернется для него крахом. - Надеюсь, что ты не изменишь свою позицию, - Джин ладонью отодвигает чужие ноги со своих документов, жалея о том, что решил не надевать перчатки. - Надеюсь, я шел сюда через весь сектор не ради такого короткого разговора, - скучающим тоном заявляет мальчишка, и на мгновение – на долю мгновения – глаза Джина застилает красным полотном, когда он сжимает ладонь в кулак. Мин Соломон должен умереть, так почему бы и не прикончить его сына заодно, чтобы не терпеть вот такое поведение? Не будь он так важен сейчас, Джин бы приказал своим людям расстрелять парня на месте, чтобы никогда больше о нем не слышать. Он делает глубокий вдох, возвращая себе контроль над ситуацией: - Юнги, ты действительно важен… - Ага, - перебивает его тот, намеренно возвращая ноги туда, откуда Сокджин только-только их подвинул. – Я знаю, что без меня у тебя ничего не выйдет. Маленький бессовестный болван, не знающий меры и думающий, словно может попасть в закулисье и занять там важную роль. Сокджин таких ненавидит, но сейчас у него нет роскоши показывать свое истинное отношение, так что он продолжает улыбаться: - Ты прав, - ему хочется плюнуть наглецу в лицо и спросить о том, знает ли он, что Сокджин сделает с ним, когда Юнги перестанет быть полезен. – И я позвал тебя не для этого. Он снимает со спинки кресла черную куртку и удивленно вздрагивает, случайно задевая пальцем острую проволоку, выбившуюся из общей канвы. Одна-единственная капля крови, выступившая на коже, стекает на белоснежные зубы одного из сцепившихся на вышитой картине тигров, и тяжелое предчувствие захватывает его сердце, когда он смотрит на красное пятно. Первая кровь, не так ли? Куртка Намджуна кажется неимоверно тяжелой, когда он бросает ее в подставленные руки Юнги, и Джин не может отвести взгляда от кровавого оскала одного из тигров. Судьба смеется над ним. Судьба показывает ему: тебе проливать кровь первым, Ким Сокджин. - Это что? – Юнги с любопытством вертит куртку в руках, и Джин с облегчением выдыхает, когда парень сворачивает ее так, что вышивка оказывается спрятана. – И зачем? - Ты бросишь ее на видном месте. Мне нужно, чтобы ее увидели там все, понимаешь? - Окей, - на этот раз Юнги не начинает спор, за что Джин ему искренне благодарен. Орел Юга, расправивший крылья и так высоко поднявшийся, упускает из вида один-единственный момент, когда позволяет Джину взять его куртку: в Муравейнике нельзя доверять никому.