Зимний реквием

В темном и холодном помещении стоял терпкий запах крови смешанный с удушающей влажной сыростью. Тишина давила на перепонки, как после жесточайшего рок концерта столетия, после которого, к тому же, началась перестрелка. Сквозь тишину пробивалось тяжёлое дыхание, хрипы и кряхтения. Так Грей проживала свой очередной вечер взаперти. В этой чертовой каморке, где проживал Зимний Солдат, когда не бывал на заданиях. Лекса медленно поднимается с пола, стирает тыльной стороной ладони кровь, сочащуюся из повреждённой губы и скулы одним движением. Собирает ошмётки своей одежды заляпанные густым, багровым, направляется в обшарпанную душевую, с которой поминутно отколупываются маленькие кусочки кафельной мозаики. Горячая вода с напором шелестит по ее сгорбившейся спине, отбивая жесточайший ритм, но только так смывалась запекшаяся кровь, а сердечный стук понемногу возвращался в стабильное состояние. После таких приходов Зимнего Солдата, ей долго приходилось сидеть здесь, под оранжево-восковым мутным светом единственной лампы, сдирать ногтями и мочалкой кожу в алые пузырящиеся и вздутые ленточки, в попытке избавиться от присохшей спермы и жгучих прикосновений: синяков, меток. Вспомнив о метках, девушка повела подушечками сморщенных пальцев к правой лопатке, ощупывая давний ожог в виде буквы Г — ГИДРА, оставленный раскалённым металлом хуево тучу времени назад. Лекса не имеет и малейшего понятия о том, как давно она здесь. Сначала она ставила засечки коротким шурупом, найденным, как запасной, в дубовом комоде, но после Солдат сломал обе ее руки за сопротивление, поэтому насечек было всего двенадцать. Если честно, Грей отдала бы все, что у неё есть, чтобы знать, какая сегодня дата, но отдавать ей было нечего. Совсем. Через пару часов она покинула душ. Глаза были красными и опухшими, взгляд опустошён. Грей прихрамывала и морщилась от каждого шага, но всё целеустремленно плелась к бутылке дешевой водки и вишневым сигаретам. Голова кружилась, а в зелёных глазах то и дело темнело, то ли от увесистой металлической руки Солдата, толи от голода. Глотку саднило после долгих криков, так что ни водка, ни сигареты не были лучшим решением, но такая саднящая боль в горле была ничем, по сравнению с обугливающей внутренности ненавистью по отношению к ГИДРе, ебанному Зимнему Солдату, а в первую очередь, к себе. Это единственная эмоция, помимо всеобъемлющей липкой мерзости, на которое она была способна. Мерзкий скрежет колесика зажигалки. Маленький комочек пламени. Ароматный подожженный табак в пергаменте и кровавые разводы губ на горлышке повидавшей виды бутылки. Да, это утро она проведёт так, сидя на подоконнике, с открытым нараспашку окном пятого этажа, за которым, не щадя никого, валит крупный снег, искрящийся в лунном зимнем свете. 🦾🦾🦾 Зимний Солдат вернулся через три недели и застал сильно исхудавшую девушку, распластанной на полу звездочкой и швыряющей теннисный мячик в потолок. Она даже не дрогнула от хлопка двери и его тяжёлых шагов. По пути к кухне, он нарочно пнул девушку ботинком под выпирающие и ничем не прикрытые ребра. Удар был увесистым и Грей сморщилась, сворачиваясь в позу эмбриона. Но Солдат долго ждать не умеет, так что девушке приходится соскребать себя с грязного кафеля, к холоду которого кожа успела прилипнуть, чтобы исполнить его молчаливый приказ и отточенным движением, под ровным углом завернуть на кухню и так же ровно опуститься на табурет. Они сидели друг напротив друга. На ней не было ничего из одежды, а на нем были даже очки. Тело полностью закрытое от глаз. «Человек в футляре» — подумала Грей. На таких контрастах она чувствовала себя ещё беспомощнее, меньше и ничтожнее. Съежилась от его пристальных глаз за чёрными линзами очков и попыталась было встать, дабы ретироваться на безопасное расстояние, но он поднялся первым. Лекса рывком отодвинулась к стене, забилась в угол, словно могла проходить сквозь бетон и ошалело уставилась на живую руку, стремительно преодолевающую расстояние к ее лицу. Солдат с любопытством склонил голову к плечу, грубо схватив девушку за подбородок, тем самым, не позволяя спрятать личико в острых коленках. Шершавый большой палец очертил линию челюсти, пухлые фигурные губы, чуть оттянул вниз, открывая ровный ряд жемчужных зубов, хотел было проникнуть внутрь, но Грей до скрипа стиснула зубы, за что ноготь болезненно впился в десну и поддаться все же пришлось. Большой палец скользнул в рот по гладкому языку, надавил на его середину, вызывая болезненное мычание и дерганье головой. Грей смыкает челюсти, за что тут же получает бионикой по лицу и вскрикивает, выпуская изо рта палец. Из края губы стекает тонкая струйка крови, смешанная со слюной, собирается на подбородке. Лекса предпринимает ещё одну попытку свалить, но металл снова сверкает у ее лица, поэтому она испуганно хватает забытую Зимним Солдатом на столе пушку и целиться тому в голову. Жмёт на спусковой крючок, но ничего не происходит, кроме соприкосновения тяжелого железа с ее мордашкой. От удара с глаз посыпались звезды. Или это были слёзы, но Грей отчаянно надеется на первое. Глупая. Глупая. Глупая. Сначала снимают с предохранителя. Взводят курок. Зачем взяла оружие? Она и стрелять то, не стреляла никогда. И как это происходит, понятия не имеет. Ее потряхивает от адреналина, заглушающего животный ужас. Солдат на контрасте с ударами ласково треплет девушку по волосам. А она вся напряжена, ожидает следующего удара каждую секунду, только вот его не происходит. Мужчина медленно отступает и возвращается на табуретку, пододвинув Лексе контейнер с горячей едой. Грей смотрит на рис с мясом животными глазами, готовыми на все, чтобы получить хоть немного, но отшатывается, прикрывая глаза. Зимний солдат глядит на неё в упор. Самостоятельно вскрывает крышку тонкого одноразового пластика, протягивает вилку, но Грей, так и не открывая глаз, машет головой. — Ешь. — по-русски говорит Солдат. Голос пропитан хрипотцой от долгого молчания. Он сухой и бархатный из-за маски, не позволяющей звонким ноткам вырываться наружу. Грей понятия не имеет о чем он. Она понятия не имеет, на каком языке он базарит. Но по-моему посыл очевиден. Рука уж было дёргается, дабы схватиться за столовый прибор, но Лекса жмурится и стискивает зубы крепче. У мужчины очень даже звонко лопается терпение. Кажется, в этот момент, с крыши на балкон упала огромная сосулька и разбилась в дребезги, знаменуя собой этот момент. Он рывком тянет ее на себя за кисть руки, кажется, она при этом получает растяжение, но ещё не успевает это осознать так как приходится сделать пару шагов, чтобы не вписаться в стол. Грей оказывается на крепких мужских бёдрах. Солдат стаскивает с себя маску. Глаза под ней стеклянно-голубые, а губы красные и припухшие. Его дыхание щекочет белоснежную спину меж лопаток девушки. Бионические пальцы вставляются между челюстей, максимально раскрывая рот. Вилка с едой приближается к лицу, но Лекса скатывается с коленей. Зимний солдат втыкает большой нож в край табурета, лезвием по направлению к ним. Грей в последний миг успевает судорожно схватиться за тазобедренную кость мужчины и буквально впечататься в него спиной, дабы не скатиться на лезвие. В Лексу запихивают еду, даже через дерганье и сопротивление Солдат суёт вилку так далеко, что срабатывает рвотный рефлекс, а в уголках глаз собираются слёзы. А затем организм, вопреки сопротивлениям девчонки, проглатывает все, что было во рту из-за очередного рефлекса. Мужчина вилкой мнет рис в кашицу и разлепляет курицу в кунжутном соусе на волокна, чтобы лучше переварилось и только после этого кормит подопечную. После половины съеденного столетний все же отъебался. Выдернул нож из древесины, покрытой лаком. Толкнул Грей в противоположную от себя сторону, наконец позволяет сомкнуть пасть. Челюсти болели, а держать их закрытыми, без постоянного натяжения было непривычно. Девушка упиралась ладонями и головой в пол и обессилено всхлипывала. — Не пытайся доказать что-то другим, во вред себе. — поучительным тоном заявил Зимний и покинул кухню. — Иди в пизду. — сдавленно мямлит Грей, тяжело дыша. — Оо, обязательно. — ухмыляется мужчина, сворачивая в спальню. Оставшись наедине, Лекса наконец свободно выдыхает и расслабляется. Доказывать что-то ГИДРе было самым глупым решением из возможных. А доказывать что-то Зимнему солдату и того хуже. Но она все равно попытается вновь. Ей жизненно необходима свобода. Ей до безумия хочется самой принимать решения, выбраться из четырёх стен. Видеть улицу не только через окно. Хочется зарыться ногами в мокрый мох, щекочущий пятки. Свободно дышать, не боясь получить под дых. Быть главным героем собственной жизни и перестать плясать под чужую дудку. 🦾🦾🦾 — Свобода — вещь слишком относительная. Ты не можешь освободиться в полной мере. Выйдя отсюда, ты не избавишься от оков. Даже в демократическом обществе мы остаёмся рабами. Ибо наша свобода заканчивается там, где начинается свобода другого. Да и вообще. От потребности в еде, тепле, кислороде можно избавиться, только умерев. — Значит, тебе придётся меня убить. Они лежат на разворошенном матрасе на спинах, вглядываются в мутные трещины на потолке и не чувствуют ничего. Солдат сжимает в ладони девичье бедро, на котором синяки уже перестали заживать. В помещении холоднее, чем хотелось бы и Лекса прижимается к живому плечу, чтобы забрать хоть немного тепла и радуется, что он на это молчит, даже не глядя в ее сторону. Да, сейчас они лежат вот так вот, ничего никому не должные. Говорят о глубоком, но не нужном слишком серьезно. Хрипло и тихо смеются над мелочами и никто даже не заикается о том, что Солдат вскоре вновь утеряет возможность говорить, сдерет о женскую плоть кулаки в мясо, а Грей будет кричать и извиваться, захлебываясь в крови. Да, о таком вряд ли можно поговорить, хотя эти фашисты и не такое обсуждают в своих навороченных лабораториях, где ставят опыты над людьми. — Феечка, ты знаешь, сколько я уже здесь? — ей было неловко о таком спрашивать, а потому голос ее был тихим и не уверенным, будто прощупывающим почву. — Восемь лет. — ровно ответил Солдат, даже не повернувшись в ее сторону. Грей была так ошеломлена, что забывала дышать и воздух только пару раз со свистом покинул ее лёгкие. Восемь. Восемь лет. Лет. Это триста шестьдесят пять умножить на восемь. Это дохера. Восемь лет, не месяцев. Восемь чертовых лет. Это почти жизнь. — Я думала, максимум месяца три. — От стресса, шоков и обмороков в памяти пробелы. Может ко всему кто-то нахимичил. — Со скольки лет я здесь? — С четырнадцати. — Но в четырнадцать у меня даже нет возраста согласия! — Как-будто я хоть раз его спрашивал. Грей подорвалась с места оскорбленная и ошарашенная. Баки схватил ее за запястье на котором уже распускались космические гематомы и дернул на себя. Девушка вырывалась и материла все на чем свет стоит. Ей хотелось побыть наедине, зализать новые раны, выплакать всю обиду на несправедливую жизнь и свою горькую участь. Глаза напротив резко леденеют, застывают в одном положении и с пару секунд глядят в упор, даже не дыша, будто хищник выжидает, когда жертва сама к нему прискачет. Лекса же вжимает голову в плечи и пытается провалиться в матрас, чтобы не словить на себе жестокий кровавый гнев Солдата. Он нависает сверху. Наклоняет голову к ней ближе, отчего она рефлекторно дёргается, но он только ведёт носом от мочки уха к ключице, вдыхая сладковатый аромат девичьего тела в перемешку с цитрусовым гелем для душа. — Если я попрошу остановиться, остановишься? — тихо спрашивает Грей, глядя куда-то сквозь него. Он замирает, зарывшись в бархатной шее и чернильных волосах и по этому действию нельзя понять отступит он сейчас или набросится. От этого короткого ожидания у Лексы сердце колотится бешено. Но вот он спокойно скатывается на свою половину постели, сглатывая и восстанавливая дыхание, чтобы сбросить накатившую волну возбуждения. Девушка расслабляется, чуть поднимая уголок губы вверх, в подобии улыбки. — Спасибо, феечка. — Баки на это прозвище горько усмехается. Феечкой он был, потому что Лекса думала, что такая сила и сумасшествие могут быть только следствием магии, а может ей стоило приносить поменьше фэнтези. Хотя все же, лучше фэнтези, чем детективы. После них она ни с кем не говорит, только анализирует или угрожает, а с таким сожителем это не лучшая тактика. Девушка скользит по живой руке пальчиком, поднимаясь от ладони к плечу, проводит холодными подушечками пальцев по тонкой коже на шее, чуть надавливает, чтобы ощутить пульс. Глядит на него внимательно, изнутри закусив щеку. В глазах искрятся, пляшут чертики. Сердце гулко бьется в ушах. — Если сейчас не остановишься, я.. — сдавленно и хрипло начал мужчина, но заткнулся сразу, как девушка оседлала его бедра. — Грей? Лекса впивается в чужие губы, обдаёт их тёплом и вкусом крови. У Солдата они сухие и шершавые, девушка свои постоянно облизывает и от сухости из-за отопления в чугунных батареях к краю они опухают, краснеют и шелушатся, обветриваясь. Без ветра.. языки сплетаются, скользят друг по другу, исследуют рот, Грей тянет неистово, ей хочется жёстче, до невозможности по-дьявольски, как в последний раз. Джеймс же сдерживает, задаёт медленный ритм, давит на ее язык, словив, как птичку в клетку и прикусывает губу, возвращая в здесь и сейчас. Он ведёт. Требует не торопится. Знает, зачем ей все это. Знает, что сам же виноват в том, что эта малышка так травмирована. Хочет поговорить, отстранить, рассказать, что это не выходи и боль не заглушает, Лекса его не видит, не слышит, для неё сейчас существует их общее желание, а всю несправедливость мира она затолкает в себя глубокими толчками так, чтобы больше не высовывалось, не портило ей жизнь, не делало слабее. Солдат считывает это в ее горящих зелёных глазах, в обрывистом дыхании, то, как она движется рефлекторно в слепую, из-за взгляда, застеленного болью. — Грей, давай.. — Нет, пожалуйста, заткнись, ничего не говори! Она даже не пытается его раздеть, только требует спустить штаны, что он и делает, обеспокоено вглядываясь в ее застеленное желанием лицо. Она такая красивая. Джеймс никогда не задумывался особо, но ему даже сердце сдавливает, когда он смотрит на нее так. Эти трепещущие ресницы, обрамляющие ярко-зелёные глаза. От природы иссиня-чёрные вьющиеся локоны густых толстых волос. Контрастно белоснежная кожа, такая тонкая, что будто прозрачная, под ней синими реками-змеями текут тонкие вены. Она была костлявой и разительно отличалась от идеала женщин, которые были во времена Второй Мировой. Тогда женщины были пышными, загорелыми, ценился ядерный такой прям свекольный румянец. Женщина должна быть мягкой, текучей, гибкой и плавной. Грей была равномерно бледной, даже с набором веса оставалась какой-то угловато острой, колючей и гибкость ее была какой-то дикой, кошачьей. Грей одной рукой держится за бедро, другую заводит за спину, медленно ведёт по вставшему члену несколько раз, размазывает предэякулят по головке большим пальцем и осторожно вводит в себя сантиметр за сантиметром. Солдат терпеливо ждёт, откинув голову на спинку кровати полулёжа. Ладонь живой руки поглаживает девичье бедро, подбадривая и как бы оповещая, что та все делает правильно, беспокоится не о чем. Грей насаживается с первых секунд слишком резко, до основания, вскрикивает в унисон со сдавленным стоном Баки. Тот понимает, что у девушки соскользнула опора в виде руки, поэтому ловит оба запястья в живую руку, параллельно приподнимая бедра кибернетической. — Держись за плечи, — тихо велит он. Грей беспрекословно исполняет указание. Мужчина про себя отмечает, что ладони от нервов стали влажными, но согрелись. — Да, вот так, умница. Не торопись. Джеймс осторожно опускает ее на себя, уже обеими руками сдавливая бедра, задаёт ознакомительно медленный ритм, наблюдает, как девушка прикрывает глаза, запрокидывает голову и выгибается дугой. Ведёт кончиком языка по открывшемуся горлу, чуть прикусывает хрящ. Грей хрипло звонко дышит, словно всхлипывает, насаживается уже сама, ускоряет темп. Солдат ловит ее губы, целует глубоко и мокро, абсолютно развратно, смешивая кровь со стонами. Девушка в его руках плавится, тлеет и полностью отдаётся процессу. У него в свою очередь слетают тормоза, ощущение что он живет этими рваными движениями, питается ими, как маньяк, хочет заполучить все больше, исцеловать каждый миллиметр жемчужной кожи, оставить метки, облизать всю, сожрать. Это желание такое всеобъемлющее, что дышать тяжело, хочется кричать, срывая в кровь глотку, прижимать к себе неистово, чисто. Вшить в себя. Носить всюду с собой. Защищать. Оберегать. Убить уничтожить. Сейчас между всеми этими словами нет разницы, они сплываются воедино, склеиваются намертво. — Сильнее! — со стоном кричит девушка. Длинные волосы растрепались по плечам и груди, тоненькие пряди прилипли ко лбу и вискам. Помещение пахнет кровью потом и сексом. Баки ускоряет ритм, одновременно с этим его ожесточает, взамен получает плавленные ни с чем не сравнимые глаза, смотрящие ему в душу, как на Господа Бога и это заставляет холодным мурашкам прокатиться по спине. — Грей, давай поговорим? — скорее утверждает, нежели спрашивает. — Сейчас? Я немного заня..чееерт..— Лекса находилась в какой-то собственной вселенной, где удовольствие смешивалось в жгучий коктейль с болью и грехом. Джеймс был просто способом достижения этой сладкой пытки, обвивающей ее коконом, уберегая от сумасшествия. А сойти с ума ей сейчас ничего не стоит, только вспомнить сколько она здесь. — Потом ты не захочешь говорить, Грей. — рычит Солдат. — Я и сейчас не горю желанием. — Не закрывайся в себе. Что тебя беспокоит? Скажи конкретно. Поделись со мной, пожалуйста! — Ничего, кроме твоего члена. Отъебись. — Я понял тебя. Если что, я рядом. — В следующий раз принесу русские книги, эти мне наскучили. — Как скажешь, миледи. Особенно сладко и медленно мужчина вбивался в податливое тело, пока у девушки с глаз не покатились ручейки солёной влаги. Она обмякла. Ее лицо покрывал здоровый румянец. Глазки были бархатными, в них совсем не отражался свет и прежнего игривого блеска не было, Барнсу отчего-то вспомнилась княжна Мэри**. Джеймс толкается ещё пару раз, изливаясь на впалый живот и так и не стянутую с себя форму. Девушка скатывается по постели на свою половину, принимая из рук оставленное на тумбе полотенце. Небрежно убирает с себя липкие следы, сморщивая носик. Зимний солдат тем временем сдирает с себя одежду, откидывая ее на застеленный красным советским ковром паркет. Грей сворачивается под его боком кошкой. Спокойная, умиротворенная. Джеймс уверен, именно такие и захватывают мужские сердца навечно, именно такие кажутся беспечными и со всем соглашающимися. Но именно такие наступят тонкой шпилькой на твою сонную артерию. Барнс счастливо улыбается, но у этой улыбки горький осадок. 🦾🦾🦾 Четыре утра. 26 февраля. 2015 год. Норильск. Россия. Солдат подрывается с кровати от какого-то взрыва и криков с улицы. Ощупывает успевшую остыть половину кровати и что-то ледяное проходится по всем жилам. Сердце гулко звенит в ушах. Джеймс влетает на кухню. Там жалостливо свистит ветер и метёт пурга, залетая снежинками в настежь открытое окно. На столе контейнер и боевой нож из его коллекции полностью залитый кровью вместе с остатками риса. Капиллярная ручка с багровыми чернилами и листок. Свобода — иллюзия? Писатели в основном крутятся вокруг того, что человек сам выбирает свою свободу. Но я считаю, что мы ее недостойны. Последняя книга, которую ты принёс. Спиноза. Существование не обязательно должно включать в себя человеческую свободу. Но Смерть по истине освобождение. Знаешь, как она выглядит? Смерть. У неё пушистое оранжевое платье, пышная белая грудь, на которую спадают толстые локоны волос и чёрные ногти. Ее глаза цвета ночи и она свободна. И я. Ещё увидимся, феечка. Прости, что испортила рис. Баки выглядывает в окно. Его трясёт. На улице вниз пять пролетов снег весь окрашен в алый. Какие-то ошмётки и испуганная кошка, разрываясь мяукает. Сраная ГИДРА, чтоб ее блять. Сраный чип, вшитый под кожу, с которым если убежать, то только в ад. Сраный рис. Сраный Спиноза. Сраная сраная сраная Смерть. На рыжей рыжей кружевной юбке на коленях у матери сидит маленькая девочка лет шести. Иссиня-чёрные волосы треплет тёплый ветерок, между прядей блестят лучи солнца. Крошка тянется тоненькими рученьками к маминому лицу, громко заливисто смеётся, словно горох сыплется. Девушка малышку обнимает, прижимает к пышной груди и гладит по волосам. — Я всегда буду рядом, Лекси. И всегда буду тебя любить. Зимний Солдат воет раненным зверем. Лёгкие горят от внутреннего пожара. Это боль, в которой хочется утонуть, чтобы перестать чувствовать. Этой боли нет места среди людей. Она фантомная, разъедающая плоть кровь и слезы. — Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Быть не может! Это невозможно! Пожалуйста, не забирай ее! Ты не можешь! Она маленькая и беззащитная, никому ничего не сделала! Забери меня!..ГИДРУ! Кого угодно! Смерть смотрит на мужчину с любопытством палача, утирает тонкими пальцами пару скупых мужской слез, убирает упавшие на лицо волосы за ухо. Глядит жалостливо, понимающе, но непреклонно. Ее не переубедить, не переспорить. — Клянусь, миледи, я отомщу за тебя, чего бы мне это не стоило. — голос тихий, спокойный, отчаявшийся, смиренный. Барнс чувствует себя самым виноватым жалким и ничтожным в этом мире. Крошечным. Придавленным к земле вычищенными до блеска дорогими туфлями. Мерзость. Грей боролась. До конца боролась. Каждый раз, когда он был не в себе. Каждый раз, когда сумасшествие в его глазах грезило раздробить ее маленький хребет. Она боролась. Не позволяла никому подавлять ее волю. И этот прыжок был исполнен такой силой воли и духа, что Барнс распотрошенный болью улыбается. Улыбка эта кривая, будто ножом на бездыханном теле вырезали, но настоящая. ГИДРА не сломила ее. И он не сумел. Она умерла свободной и настоящей. А он докажет, что имеет право по ней скучать. Докажет и Смерти и всему миру. Себе.