Дева в замке

Дева прекрасная в замке томится, Рыцарь умчал, глаз блеснув синевой. Дева волнуется, деве не спится: Лишь бы вернулся, и лишь бы живой.

Леви мучился, изводился, изнывал. Первый раз. Это был его первый раз. Проклятый Эрвин. Теперь даже не потренироваться толком. Чёртов первый раз, когда Разведотряд выехал в экспедицию, а Леви остался в замке, ожидая их возвращения. Потянул правое плечо за день до выезда. Идиот. Он ощущал себя жалким, позорным слабаком, когда Эрвин, смерив его внимательным и обеспокоенным взором, заявил, что на вылазку он не поедет. Плечо Леви потянул во время тренировки: у одной из девушек-новичков сорвался трос, и капитан едва успел поймать её над самой землёй. Но поймал как-то неосторожно, резко дёрнул из неудачного положения, вот и растянул мышцу. Ничего необычного, всякое случалось, и заживало подобное за пару-тройку недель, если втирать пахнущую травами мазь из лазарета. Вот только не было у него этих недель — оставалось лишь двое суток до выезда за стены. Леви даже представить не мог, что его оставят внутри. Его, сильнейшего воина человечества, как бы он ни презирал эту кличку. Он даже попытался скрыть своё незначительное увечье от командора: меньше знает — крепче спит. Может, на экспедиции и вовсе не придётся сражаться с титанами; в конце концов, основной целью этой вылазки была разведка земель, поиск неразрушенной гигантами надёжной фортификации и обустройства там перевалочного пункта, пригодного для ночёвки на длительных выездах. Титаны по пути могли и не встретиться, если повезёт. Не придётся сражаться с повреждённой рукой. А если придётся — что ж, потерпит; бывало и хуже. Леви был уверен в себе и своей силе. И Эрвину решил про плечо не говорить. Даже не пришёл к нему ночью, чтобы не спалиться ненароком. И спать лёг в рубахе. Но Эрвин явился сам, глубоко за полночь. Леви не спал, но сделал вид, что крепко спит — так безопаснее. Эрвин щёлкнул ключом в двери, разулся и беззвучно улёгся рядом. Спустя минуту Леви почувствовал тёплое, равномерное дыхание на своём затылке, и успокоился. Пусть спит. Если бы начал лапать — наверняка обнаружил бы отёк на плече; а Эрвин к таким вещам был крайне строг. Отёк на плече Эрвин обнаружил утром. Леви во сне как-то так извертелся, стянул рубаху и развалился поперёк командорского живота спиной кверху. Так что неудивительно, что первым делом проснувшийся Смит узрел большую гематому на его вспухшем плече. — Леви, — обеспокоенно позвал он, стоило сонно приоткрыть глаза. Леви промычал невнятное «Мммх?» в ответ и завозился; живот Эрвина под ним голодно заурчал, вызывая невольную усмешку. — В лазарет ходил? — в лоб спросил Эрвин, хмуря брови. Леви недовольно поджал губы и попытался опереться о кровать, чтобы сесть, но плечо затекло во сне, и потянутая рука непослушно подогнулась, простреленная болью. Он стиснул зубы, не издавая ни звука, и резко сел, опершись о бедро Эрвина левой рукой. Но Эрвин заметил. Конечно, заметил. Он всегда всё замечал. И просто отмолчаться при нём никогда не выходило. — Завтра не поедешь на экспедицию, — определился он столь безапелляционно, что даже смысла не было возражать. Леви возражать пытался, но всё безрезультатно. — Да брось! На мне как на титане заживает! — выклянчивал он, потираясь носом о широкую спину, пока Эрвин, усевшись, натягивал сапоги. — Вот заживёт — тогда и поговорим, — отрезал Эрвин. Леви не стал уточнять, но очень хотел сказать, что они могут уже и не поговорить. Экспедиции — дело непредсказуемое. И хотя Эрвин умудрился продержаться в разведке аж пятнадцать лет до того, как Леви присоединился к этому балагану — полной уверенности в его безопасности у Леви никогда не было. За минувшие два года он не раз вытягивал своего сперва капитана, теперь командора из разинутой пасти монстра. Кто знает, вдруг завтра тот снова угодит в подобную ситуацию, а рядом не будет никого, чтобы… — Я поеду, — объявил он твёрдо. — Нет, не поедешь, — ещё твёрже возразил Эрвин и скрылся за дверью до того, как колокол пробил побудку. И целый день перетасовывал отряды, чтобы компенсировать уход своего лучшего воина из тщательно составленной схемы. Леви вертелся рядом, ныл, ластился, угрожал, отсосал, чуть не побил — в общем, всеми способами пытался вернуть себе место в построении. Но Эрвин был непреклонен. — Я же о тебе забочусь, Леви, — говорил он с укором. — Я не могу выпустить за стены человека с плохо функционирующей рукой. Леви отчаянно хотелось ему самому за такие речи сломать руку. Или хоть вывихнуть как следует. Ночью он явился в комнату Эрвина раньше обычного; прокрался через окно, тихий и никем не замеченный. Плечо болело, но болело терпимо. Он был уверен, что сможет пользоваться УПМ и махать клинком, как обычно. А Эрвин был уверен в обратном. — Я не стану тобой рисковать, Леви, — сказал он, покачав головой, когда явился в свою спаленку и обнаружил, что капитан расселся на его кровати и разминает потянутое плечо в гимнастических целях. — Даже не рассчитывай. — Да в порядке я, — проворчал Леви. — Не дури, Эрвин. Я поеду. — Нет, не поедешь. Это приказ. «Не поедешь» — и всё. Сдвинуть командора с этой точки не смог бы даже Колоссальный титан, год назад выбивший врата Шиганшины. Утром Леви уныло смотрел ему вслед с крыши штаба, среди сотни крылатых спин различая лишь одну. — Сожрут, — прошептал он севшим голосом, когда всадники скрылись за деревьями. — Сожрут тебя, Эрвин. А мне что тогда делать? Единственным желанием было метнуться вниз, оседлать свою кобылку и мчаться следом. Правда, незаметно вклиниться в строй не получилось бы — его вороную Чаинку знал каждый солдат. Разве что прихватить неприметного чужого конька. Правда, за такое одним выговором будет не отделаться. Эрвин наверняка определит его в карцер на несколько дней. Командор часто делал Леви поблажки, прикрывал, но когда речь заходила о прилюдном нарушении порядка — поступал так, как обязывал устав. Чтобы другим неповадно было, а ещё — во избежание лишних подозрений. Закон для всех един. Впрочем, неделя в карцере была предпочтительнее, чем половина Эрвина на пропитанном кровью днище телеги, и Леви ринулся вниз по лестницам, чтобы оседлать первого попавшегося конька в конюшнях. По пути заскочил в свою комнату, прихватил плащ, бросился в арсенал за УПМ… Но был остановлен караульными. — Командор приказал никого не пускать, — нервно сообщил дежурный разведчик. Второй кивнул со знающим видом. Леви хотел соврать, что хочет лишь почистить рукояти — крюки тросов вечно засоряли пазы щепой и иным сором. Но понял, что это не имеет смысла. Этим солдатам всего лишь приказали не пускать никого. Это не их решение. Так же, как и решение оставить Леви в штабе принято не им самим. Эрвин выбрал за него. И принял всю ответственность за этот выбор. Это бесило. А ещё больше бесило, что Эрвин мог не вернуться. — Козёл, — процедил Леви сквозь зубы, отворачиваясь от караульных. Он знал, что должен доверять Эрвину. Что должен выполнять его приказы. Но от одной мысли, что разведчики уезжают всё дальше в направлении Троста, а он просто сидит здесь, как немощный дед, в животе всё скручивало, а к горлу подкатывала тошнота. «Я не стану тобой рисковать», — сказал ему Эрвин. Леви это ценил, а ещё понимал, что никто не станет откладывать экспедицию из-за его дурацкой травмы и ждать, пока сильнейший соизволит выздороветь. И всё же, на языке было горько, а в лёгких не хватало воздуха. Правильно ли он поступал, соглашаясь и доверяя решению Эрвина? Или следовало сейчас же нестись вдогонку, и пусть только попробует не взять его за стены. Если понадобится, Леви мог бы вывихнуть руки всей сотне выехавших разведчиков. Хотя это звучало жалким капризом: «я не поеду — значит, никто не поедет». Как титан во внешних землях — ни себе, ни людям. Эгоистично. Ощущая себя жалким, он поплёлся в кабинет. Голова казалась ватной. Так было всегда, стоило Эрвину слинять – тело становилось тяжелее, неподвижнее, как будто чем дальше они находились друг от друга, тем тяжелее было поддерживать связь, и все силы уходили лишь на это. А ещё тоска накатывала широким, неспешным валом, погружала в себя, топила, окутывала, душила, и отступала лишь с возвращением Смита. Именно по этой причине Леви взял за правило всегда болтаться подле Эрвина – ходил за ним хвостиком по коридорам, торчал у него в кабинете всё свободное время, переехал к нему ночевать. Рядом с этим человеком любая тревога уходила, пропадала, растворялась, попросту не существовала, погружаясь в тёплую волну исходящего от Эрвина покоя. Разумеется, у Леви были гораздо более веские причины находиться рядом, но и с физическим самочувствием нельзя было не считаться. * * * Работы хватало; ввиду отсутствия основного костяка офицерского состава почти все документы несли на подпись именно Леви. Документы неважные, раздражающие. Запрос на закупку предметных стекол для микроскопов исследовательского отдела. Жалоба от одного рядового на другого, порвавшего его наволочку в дурном бое подушками. Претензия от дежурного повара, что доставленное вчера зерно слишком уж прелое и начало гнить. «Какое, к чёрту, зерно? — думал Леви, зло расписывая в претензии поручение о проверке качества и дальнейшей жалобе поставщику. — Там, за стенами, наши умирают. А им какие-то наволочки… Какие-то микроскопы…» Впрочем, он понимал, что пока Разведотряд в отъезде, кто-то должен выполнять работу, давать согласия, отказы и распоряжения, чтобы их армейский быт продолжал функционировать. Воображал даже, что Эрвин, вернувшись и увидев, что всё в порядке, что дела не стоят на месте — похвалит его и поблагодарит за работу. А потом представил отчего-то, что Эрвин не вернётся. Не поблагодарит уже никогда. Буквы перед глазами расплылись, бессмысленно зарябили, и лишь громкий крик с улицы заставил Леви осознать, что он уже полчаса как сидит и пялится в дверь напротив. Зажмурившись и потерев глаза, Леви поднялся и приблизился к окну. У ворот почтовый курьер передал кому-то из караульных толстую связку писем и маленькую бандероль в фанерном ящичке и ускакал прочь в направлении города. Письма. Запоздалая почта. Бо́льшая часть из них — пожелания удачи от родственников на предстоящей экспедиции. Строки, которые прочтут не все, а лишь те, кто вернётся завтра вечером. От одной лишь мысли, что уехавшие разведчики приедут обратно лишь через полтора дня, на душе снова стало погано. — Попробуй только не вернуться! — прошипел Леви, глядя поверх леса туда, где виднелась вдалеке тонкая ниточка Розы, блёклая в утренней дымке. — Я один попрусь за стены и буду потрошить титанов до тех пор, пока в одной из их туш не найду тебя. Даже если ты будешь грёбаной мясной кашей. * * * Большинство писем, как он и ожидал, предназначались рядовым солдатам. Парочка личных приглашений для Эрвина — их Леви даже вскрывать не стал, отнёс и ровненько уложил на командорский стол, хотя предпочёл бы сжечь. Он не любил, когда Эрвин уезжал. Даже если по вескому поводу. Ещё в почте имелись официальные запросы; на такие Леви не взялся бы отвечать — дипломатичности не хватило бы удержать вежливый тон, да и мозгов не доставало настрочить вежливые пять страниц ни о чём, как это умело делал командор. Тот всегда играл словами метко, красиво и убедительно. Красноречие Эрвина Смита заканчивалось лишь на одном человеке; лишь при нём улетучивались и бесстрастный взор, и гордая серьёзность, и легендарная выдержка. Только Леви мог видеть Эрвина безо всей этой мишуры — настоящего, искреннего, влюблённого, как подросток, и бесконечно уставшего от нескончаемых смертей вокруг. Именно этот влюблённый подросток и прислал ту маленькую бандероль. Он изменил почерк, надписывая фанерную коробочку, но Леви знал все пять почерков командора слишком хорошо, и распознал его с первого взгляда. «Капитану Леви, Разведывательный отряд» — гласила краткая приписка на крышке. Леви повертел её в руках, раздумывая, вскрыть ли сразу, но решил оставить до завтрашнего вечера. Пусть Эрвин вернётся и спросит, почему Леви не вскрыл посылку. А Леви цыкнет и скажет, что забыл о ней, и что ему было некогда. Сделает вид, что не думал об Эрвине каждую секунду с тех пор, как тот проехал под воротами штаба. Да что там — каждую секунду с тех пор, как они впервые встретились. Эрвин на это цыканье изобразит обиду и с трагичным лицом продекламирует, что если бы он не вернулся из-за стен — Леви бы этого даже не заметил. Леви продолжит его дразнить своей холодностью, а Эрвин — театрально распаляться, пока они не набросятся друг на друга. Леви повиснет на нём, обхватив бёдрами стройную талию, обвив руками широкие крепкие плечи, горячие даже сквозь ткань куртки, и скажет, что Эрвин — дурак, и что он безумно скучал по нему. Скажет без слов, одними губами. А потом они откроют коробочку, и там окажется какая-нибудь романтичная ерунда в духе Смита. * * * Он промаялся весь день. Поскольку почти все, с кем Леви общался, уехали на вылазку, поговорить оказалось не с кем. Не подколоть Майка, не поворчать на Ханджи, не посудачить с Нанабой. Леви покончил с бумажными делами и шлялся по коридорам мрачнее обычного, выискивая себе занятие, но находя дела только для встречающихся по пути солдат. Одним приказал перемыть окна в коридорах, другим — заняться стиркой белья на пустующих нынче постелях, третьим — просто не мельтешить перед глазами. Когда он резче обычного рявкнул на какую-то девчушку, приняв её за недотёпу, из-за которой потянул руку — понял, что так дело не пойдёт, и что нужно изолироваться от людей, пока на ком-то не сорвался. Ближе к вечеру оседлал Чаинку и ускакал в поля. Лошадь неслась галопом, радуясь нежданной прогулке, в лицо бил ветер, пахло сухой травой и луговыми цветами. Леви сдавливал коленями крутые бока, стискивал уздечку в пальцах и думал, скачет ли там, за стеной, Эрвин, или лежит уже бездыханный. Развевается ли за спиной плащ, вздымая два крыла? Вырывается ли из сигнального пистолета ракета, выпуская дым, указуя путь всем, кто следует сейчас за командором? Всем, кроме Леви. Он скакал без направления, потерянный, заблудившийся, потерявший цель, не зная, куда движется. В голове неустанно бил колокол, означающий окончание вылазки, и хотелось мчаться в Трост, ждать у ворот, встречать… Бессмысленная иллюзия, что прошло уже два дня, а не один, давила и сжигала изнутри. В штаб он вернулся уже в сумерках. Спрыгивая с кобылы, умудрился опереться о луку седла больной рукой, и лишь сильнее её повредил. Ругаясь сквозь зубы, отвёл лошадь в стойло и направился на кухню. Ужин уже окончился, но в огромных кастрюлях должно было остаться хоть что-то недоеденное. Дежурные по кухне намывали посуду. На капитана, почтившего их обитель своим визитом, посмотрели с опаской, явно ожидая выговора. Леви молча взял тарелку, зачерпнул в неё каши, шмякнул сверху тушёных овощей и уселся в углу у печи, чтобы никому не мешать. Солдаты поглядывали на него с любопытством, но тоже помалкивали. Поев, Леви направился к раковине, но один из дежурных принял у него из рук тарелку с ложкой, не давая помыть их самому. Леви внимательно посмотрел в ответ и кивнул, передавая посуду. Прихватил с плиты чайник и направился наверх, но лишь перед дверью командорского кабинета вспомнил, что чай нынче пить совершенно не с кем. Со вздохом добрёл до своего кабинета, заварил себе чашечку душистого травяного. Уселся на подоконник. За стеклом стояла темень, отражая лишь его угрюмое лицо, и Леви распахнул створки, впуская в комнату ночную свежесть. Где-то под стеной замка стрекотала саранча. Из чьего-то открытого окна доносились звуки голосов. Леви сидел, уныло потягивая чай. Было так тоскливо, что хоть вешайся на тросе от УПМ. Где там сейчас Эрвин? Может, уже сладко спит, наевшись запечённой в углях картошки и кутаясь в плащ по самую горбинку на носу. А может, они только-только добрались до форта, где собирались устроить привал, и командор ещё ходит, отдавая распоряжения насчёт ночлега. А может, Эрвин и вовсе не доехал до того форта… Может в этом мире уже и нет никакого Эрвина, и только глупый Леви сидит и ждёт его в полумраке своего кабинета. Тряхнув головой, Леви постарался отбросить невесёлые мысли. Нет же, Эрвин живой, всё с ним в порядке. Вон и фанерный ящичек, который он прислал, лежит на краю стола, ждёт момента, когда будет открыт. Леви так хотел ощутить присутствие Эрвина, что, отставив чашку на подоконник, доковылял до стола и, подобрав ящичек, долго стоял, сжимая его в ладонях, водя пальцем по шершавой поверхности с чёткой надписью, пока не размазал чернила. — Да хрен с тобой, — проворчал он; сухой голос карканьем прорезал тишину кабинета. — Открою. Приблизившись к масляной лампе, он развязал бечёвку, поддел краешек крышки ножом для срезания восковых печатей и, задрав её, уставился внутрь. Приподнял зашуршавшую белую бумагу, нетерпеливо разворачивая содержимое. В коробке оказалась пастила. Десять ароматных рулетиков черносмородиновой пастилы, поблёскивающих в свете пламени. — Зараза, — прокомментировал Леви. Эрвин всегда знал, что подарить. А сладости так вообще были желанным подарком. И Леви готов был поспорить — этот засранец предусмотрел, что он откроет посылку лишь во время вечернего чаепития. Каким-то немыслимым образом Эрвин читал его, как открытую книгу. И он был единственным читателем, которому Леви позволил не только приподнять обложку, но и перелистывать свои тонкие, сочащиеся чернилами, как кровью, страницы. Усевшись обратно на подоконник, он ел пастилу, запивая её подостывшим чаем. Потом налил вторую чашку. Звёзды светили с небес. Возможно, где-то там, за горизонтом, на эти же звёзды смотрел и Эрвин. * * * Сложнее всего оказалось заснуть. Кровать была непривычно широкой и холодной, одеяло — слишком большим и бесполезным. Едва повернувшись к стенке и закрыв глаза, Леви непроизвольно подавался назад, подсознательно ожидая, что наткнётся лопатками на тёплую, широкую грудь, и Эрвин, тихо хмыкнув ему в макушку, обхватит своей ручищей, прижимая ближе, согревая в мягком объятии. Но позади было пусто и тихо. Леви ощущал себя осиротелым ребёнком, и от осознания собственной жалкости и никчёмности хотелось выть. Потянутое плечо ныло, когда он повалился на спину, смотря в тёмный потолок пустым взглядом. Прохладные простыни морозили спину. Лето было тёплым, и Леви не понимал, какого чёрта без Эрвина так холодно. Он вертелся почти до утра, но так и не сумел заснуть. Задремал лишь, когда небо на востоке начало светлеть. Ему снился Трост. Он стоял перед внешними вратами, ожидая возвращения разведчиков — стоял совсем один; улица была безлюдна. Город словно вымер, но колокол бил, не переставая, часто, тревожно, гулко, и в том же темпе билось сердце в груди, ударяясь о рёбра. Наконец, раздался лязг цепей, и тяжёлая герса медленно поехала вверх; комья земли осыпались с заострённых острых кольев у основания. Проход медленно раскрывался, чтобы впустить в город вернувшихся людей. Из-за ворот отчего-то било солнце, словно стена не была больше десяти метров в ширину, словно врата были повёрнуты к западу. Леви даже не задумался об этом — за поднимающейся решёткой он видел один-единственный силуэт, пеший, сгорбленный, без ножен, но ещё держащийся на ногах. Эрвин. Конечно, Эрвин, он ведь не мог не вернуться. Силуэт шагнул навстречу, тёмный, резко очерченный золотом солнечных лучей. Леви сделал робкий шаг вперёд и лишь теперь увидел, что Эрвин весь в крови. От светлых, растрёпанных волос до кончиков дрожащих пальцев. На лице, тоже забрызганном тёмными каплями, застыла гримаса боли. Колокол звонил всё тревожнее, каждый удар глухо отдавался под рёбрами. Эрвин сделал ещё шаг, поднимая руку, протягивая её к Леви, как утопающий. Он похож был на мертвеца. Колокол ударил в последний раз, и в наступившей тишине Леви почувствовал ужас, волной вздымающийся в глубине груди. Город был пуст. Абсолютно пуст. Никто не закрепил лебёдку, удерживающую опускную решётку. — Эр..! — начал Леви, рванув вперёд, но не успел. Цепи с грохотом сорвались вниз, герса полетела с высоты, острыми кольями прямо на… — Капитан!!! Леви рывком вскинулся на кровати. За окном сиял нежнейший рассвет, а в дверь кто-то нещадно колотил. — Капитан Леви!!! — повторил голос. — Вы в порядке?! Совсем страх потеряли. — Я… — хрипло начал Леви, кашлянул и поправился привычным холодным тоном. — Я в порядке. Чего вам? — Побудку пробили, а вы не встаёте, — раздалось из-за двери виноватым тоном. — Мы тут… ну… волновались. Может, лекаря позвать? Вот вам и колокол. Леви цыкнул, утирая пот со лба. Его ещё трясло от дурацкого кошмара, и не было никакого желания показываться перед подчинёнными в таком виде. — Пять минут, — отчеканил он категорично. — Да, капитан. Как скажете, капитан, — смущённо пробормотали за дверью. Леви попытался вспомнить лицо или имя обладателя голоса, но попытка не увенчалась успехом. Сколько он проспал? Часа два? Полтора? В целом, неплохо. Из зеркала смотрела бледная мрачная рожа; взмокшие волосы налипли на лоб, залегшие под глазами тени казались осязаемыми. Грудь под рубашкой часто вздымалась от неровного сердцебиения. — Что за хрень? — проворчал Леви, сверля взглядом собственное отражение. То пялилось в ответ со злобным вызовом. Леви вообще почти не видел сны. Может, оттого, что дрых слишком мало, и утомлённый организм сразу проваливался в фазу глубокого сна. Он даже не чувствовал, как вертится ночью, пинает Эрвина, отбирает одеяло и сбивает его в кучу в ногах. Просто выныривал из темноты поутру и обнаруживал, например, что лежит внизу кровати, обняв всеми конечностями мускулистую, волосатую ногу Эрвина. Но если сны и приходили — они всегда были кошмарами. Как сегодня. И всегда кошмарами глупыми. Такими, что можно бы легко догадаться: это нереально, Трост не может быть безлюден, солнце не садится на юге… Но он каждый раз покупался, как дурак. Что в детстве, когда ему снилась мама, что теперь, увидев Эрвина. Звон разматывающихся цепей ещё стоял в ушах, блеск заострённых кольев до сих пор слепил глаза, а в нос забивался сильный, отталкивающий запах крови. Леви зажмурился, прерывая игру в гляделки с собственным отражением. Провёл рукой по волосам, приглаживая их, прихватил полотенце, мыло и бритву и направился в душевые. * * * Второй день прошёл не менее паршиво. Леви, вопреки своей обычной пунктуальности, опоздал на завтрак, из-за чего остался в столовой последним, недовольно уплетая суховатую картофельную запеканку под опасливо-любопытные взгляды выходящих солдат. После завтрака вспомнил, что не вернул вчера чайник на кухню и поплёлся за ним в свой кабинет. Рядом с чайником нашёл пустую коробку из-под пастилы и возненавидел себя за то, что слопал ночью все десять кусков. Сейчас немного сладости на языке не помешало бы для поднятия настроения с уровня дорожной грязи под сапогами. Так и не вернув чайник, он отправился на тренировку, на которую тоже опоздал — благо, отряд был толковый и сам начал с разминки. Леви тренировался вместе со всеми, но в щадящем режиме для правой руки. Выздоравливать надо было как можно скорее, не то можно и следующую экспедицию пропустить. А Леви чувствовал, что не вынесет, если снова придётся отсиживаться в штабе, словно бабе на сносях, вместо того, чтобы стремительно нестись впереди отряда, обнажая клинки для молниеносной атаки. В тренировочных полётах он не участвовал, только следил с земли, а после недовольно комментировал каждому недостатки. Слишком медленный — сожрут. Слишком вихляешь — сожрут. Слишком слабый удар — сожрут. Все солдаты — совсем ещё юные новобранцы с недавнего призыва — шли мимо, а он видел лишь трупы. Они явно были не на лучших местах в кадетском корпусе. Неудачники, горящие идеей о светлом будущем, но ничего не умеющие. Выпусти таких за стену — и назад не вернётся ни одного. Леви знал, что мог бы поднатаскать их. Учитель из него был посредственный, но рядовые боялись, а потому слушались и исполняли. А практика всегда даёт бесценный опыт, никак иначе. Но сегодня Леви даже не стал требовать отработки. Его воротило от одной мысли, что он тренирует будущих мертвецов. Мертвецов, вину за жизни которых возьмёт на себя Эрвин. Из рощи, где обучались лётным навыкам с манекенами, Леви отправился прямиком в лазарет. Плечо разнылось, хоть он его сегодня почти не напрягал, и боль по сравнению со вчерашним днём только усилилась. Должно быть, и правда зря оперся на руку, выпрыгивая из седла. Скинув рубашку, Леви мрачно предъявил старшему лекарю свою гематому — на, мол, гляди, и лечи эту хрень живее. Плечо отекло и было горячим. Лекарь только покачал головой. — Который день? — спросил он. — Третий, — буркнул Леви неохотно. Не хотелось признавать своё самонадеянное упрямство. — Я думал, быстро пройдёт. А оно всё херовее. Лекарь осмотрел, ощупал, заставил осторожно сгибать и разгибать руку, поднимать и опускать, и в итоге выдал банку с какой-то мазью, а также прописал компрессы из настоя ромашки и чабреца. — Необходим полный покой для повреждённых мышц, — увещевал он. — Желательно даже не заниматься письменной работой несколько дней. Командор вернётся — возьмите увольнительную. — Вернётся? Леви понял, что задал этот вопрос вслух, слишком поздно. Прозвучало жалобно, как будто он был ребёнком, спрашивающим, вернётся ли мать. Смутился и нахмурился, натягивая рукав на перевязанное плечо. — Конечно, вернётся, куда ж он денется, — лекарь то ли не уловил его неловкости, то ли не посмел смеяться над ней. — Наш командующий живучий, как чёрт. Уж сколько раз я его штопал — а ему хоть бы хны. Да хоть год назад. Помните, как у него брюхо вспорото было? Должны помнить, вы ведь его навещали. Леви подавил улыбку, вот-вот готовую появиться на губах. Это было самое-самое начало их отношений, и Леви рассчитывал на горячую ночку, а Эрвин умудрился на целый месяц загреметь в лазарет на постоянное проживание с довольно серьёзными ранениями. Леви тогда навещал его каждый день, один раз даже запустил руку под одеяло и собрался ему подрочить средь бела дня — благо, койка была за задвинутой ширмой. Впрочем, не успел и бельё стянуть - Эрвин так возбуждённо возился, что у него открылось кровотечение, и их едва не застукала явившаяся на шум врачевательница. Леви тогда стоял весь красный и тихонько икал — не от смущения вовсе, а от едва сдерживаемого смеха. Эрвин, глянув на него, тоже расхохотался, как дурной, и кровь из вскрывшейся раны на напрягшемся животе полилась ещё сильнее. Штопали всем лазаретом, Эрвина усыпили хлороформом, чтобы не ржал, а Леви и вовсе вытолкали за дверь. А потом старший лекарь ругал обоих на чём свет стоит. Эрвин по той поре ещё не был командором, так что на него можно было рявкать. Впрочем, старший лекарь в своих владениях имел право рявкать даже на командоров. Это воспоминание, нелепое и забавное, снова вызвало улыбку на губах Леви, и он не успел её спрятать. Лекарь тоже улыбнулся — просто за компанию. Леви стушевался, натянул на лицо привычную маску скучающей бесстрастности и поднялся со скамьи. «Действительно, — думал он. — Что я с ума схожу? Эрвин — живучая зараза. Даже я его убить не смог. Значит, это никому не под силу!» Эта мысль придала сил и уверенности в себе. Леви поднялся в свой кабинет и хотел было заняться бумагами, но писать ему запретили. Можно было бы, скрепя сердце, позвать первого проходящего мимо дверей разведчика и заставить его вскрывать конверты и демонстрировать их содержимое, чтобы Леви мог как минимум сортировать документацию. Писем нынче пришёл целый ворох. Но это было бы слишком унизительно. Поэтому он взялся за работу сам — прижимал конверт то книгой, то локтем, распечатывал пальцами левой руки, извлекал бумагу из конверта и вчитывался. Ощущал себя идиотом, но работал понемногу. Перейдя к запросам, даже потихоньку ставил подписи там, где не требовались дополнительные комментарии. Но чем дальше он работал, тем глубже вновь погружался в пучины опасений за Эрвина. В тот раз, когда Эрвин угодил в лазарет и выжил, его спас из титаньей пасти именно Леви. Что, если сегодня, прямо сейчас, Эрвину нужна будет помощь, а Леви рядом не окажется? Что, если его кости сейчас перемалывают гигантские челюсти, пока Леви сидит тут и страдает ерундой? Не в силах справиться с нервной дрожью в руке и яростно желая ухватить рукояти и впиться в них пальцами, вдавливая рычаги на полную, Леви отшвырнул показавшуюся ненавистной ручку. Чернила брызнули с пера на стол, запятнав столешницу, и он чертыхнулся. Без Эрвина всё было не так. Всё было неправильным, валилось из рук. Разумеется, Эрвин и раньше уезжал — то в Трост, то в Митру по делам, причём в столице задерживался порой на неделю. Но одно дело — столица, и совсем другое — дикие земли, полные плотоядных чудовищ, перед которыми не получится отболтаться даже самому дипломатичному из командоров. Переживания за Эрвина душили, не давали ни секунды покоя. Леви даже не заметил, что опять принялся обкусывать обветренные губы, пока не сорвал с нижней тоненькую чешуйку кожи и не ощутил на языке привкус крови. Часы показывали начало третьего. Леви нахмурился — пропустил обед, совсем позабыв про него. Без Эрвина он стал ужасно рассеянный, да и аппетита совершенно не было. Напротив, при мысли о еде Леви замутило, и он вынужден был встать и упереться лбом в холодную стену возле окна. Мысли путались, голова гудела. Он коснулся своего лица и почувствовал жар; быть может, у него поднялась температура. Хотелось прилечь. Ещё хотелось поехать в Трост и ждать возвращения Эрвина; теперь оставалось совсем недолго. Вот только затеряться в толпе не вышло бы. Но куда сильнее он боялся увидеть, как поредел выезжавший вчера отряд. Боялся увидеть, что впереди колонны не скачет человек с каменным лицом, пряча собственную боль, терпя все плевки и оскорбления. И ещё больше боялся найти этого человека среди трупов в проезжающей мимо телеге снабженцев. Он не мог заставить себя увидеть это; воспоминания о сне были слишком чёткими. Хотелось спрятаться, отсидеться где-то. Не знать, не видеть, как разведчики вернутся. Леви снова прикоснулся к лицу, проверяя, нет ли у него жара, и обнаружил, что весь взмок. Только что ведь был здоров! Иначе лекарь заметил бы его состояние. Всего лишь нервное напряжение. Просто расслабиться, успокоиться. Леви присел на подоконник, откинулся затылком на широкий откос и попытался выровнять дыхание, но то не повиновалось. Было страшно. Нелепые, но чудовищные картинки вставали перед закрытыми глазами, как живые. Горло сдавило, и Леви, попытавшись сползти с подоконника и сходить за водой, неуклюже запутался в собственных ногах, споткнулся и шлёпнулся на пол. По привычке выставил вперед обе руки, и правую снова прошила угасшая было ярчайшая боль. Это всё совсем никуда не шло: сидеть на полу в собственном кабинете, словно разучившийся ходить ребёнок, и глотать непролитые слёзы ярости. Позорно, никчёмно, убого. Презирая самого себя. Поднявшись на ноги, он понял, что должен где-то отлежаться. Голова кружилась, руки тряслись. Леви ощущал себя жалким и беспомощным, как никогда, и не мог понять, в чём причина. В том, что рядом нет Эрвина? В том, что он волнуется за него? Глупости; мозгом он понимал, что сильнее этого, что сможет вынести всё, что угодно, пережить любой удар судьбы… Только вот неуёмная боль в груди доказывала, что не сможет. Сперва он хотел вернуться в свою комнату и повалиться на койку, но вовремя понял, что там его найдут. Второй вариант предполагал подъём на крышу, но валяться там под солнцем тоже было нежелательно — у Леви слишком легко обгорала кожа на лице, а ходить красным и отшелушивать кусочки сухой кожи со лба и носа вовсе не хотелось. Он тут же осадил себя за такую идиотскую мелочность, но вовсе не хотелось встретить Эрвина не только с потянутой рукой, но и с жаром и сгоревшей до красноты физиономией. Можно было засесть на сеновале над конюшнями, но ждать Эрвина, медленно пропитываясь запахом конского навоза, тоже было идиотской затеей. Ещё у Леви было дерево — крепкое, высокое, с расходящимися в вышине ветвями, меж которыми образовалась естественная площадка. Леви мысленно звал это место своим «гнездом» и порой прятался в нём, но взобраться туда возможно было только на УПМ, а его рука вряд ли сказала бы спасибо за полёт на тросах, даже учитывая, что на руки при полётах шла не слишком большая нагрузка. Последний из вариантов — складской чердак — показался самым безопасным местом. Запирать кабинет Леви не стал — пусть все видят, что его тут нет, а не ломятся, как идиоты, в пустое помещение. На чердак он поднялся по приставной лестнице, хватаясь за перекладины только левой рукой — впрочем, мог бы и вовсе без рук, но голова еще немного кружилась. Забился в дальний угол, чихнул от поднявшейся пыли. Сколько здесь не убирали? Недели полторы? Нужно сделать выговор начальнику склада. Впрочем, это были мелочи. Усевшись на жёстких досках поудобнее и привалившись спиной к какому-то ящику, Леви уткнулся лбом в колени, обхватил их руками и затих. Волнение еще билось внутри, но тело понемногу успокаивалось, дрожь в пальцах стихала, хотя головная боль и не думала ослабевать. Леви сглотнул неприятный привкус на языке, стиснул кулаки и медленно выдохнул, стараясь успокоиться. Он сидел так несколько часов, пока в окно не заглянули огненно-рыжие лучи садящегося солнца. Разведчики должны были уже вернуться, но отсюда Леви не мог слышать происходящего во дворе, а если и мог — боялся. Боялся сильнее, чем когда был ребёнком и, плохо понимая происходящее, следил, как мама угасает день за днём. Следовало подняться, выйти и убедиться, что Эрвин в полном порядке, увидеть, что он ходит и раздаёт последние распоряжения, сверкая пряжками на крепких бёдрах и зеленью малахитовой хризоколлы на широкой груди. Но Леви чувствовал себя отвратительным трусом, потому как не находил сил стронуться с места. Нервы напряглись, натянулись, звенели. Звенели, как и тишина во всём чердачном помещении. Пока её не нарушили скрип лестницы и твёрдые, уверенные шаги. У Леви отлегло от сердца, на глазах позорно выступили слёзы, и он снова спрятал лицо, вжавшись им в рукав, силясь успокоиться. Всё хорошо. Теперь всё хорошо. Головная боль ушла, словно её и не было. Эрвин, подойдя, молча уселся рядом, откинулся на ящик, вытянул длинные ноги. Подумав, придвинулся чуть ближе; их рукава соприкоснулись, и Леви, не сдержавшись, развернулся и уткнулся носом в родное плечо. Вцепился пальцами в лацкан форменной куртки командора и почувствовал, что головная боль, тошнота, жар, головокружение — всё это отступает, растворяется, оставляя биться в черепе лишь одну мысль — «живой!» — Леви, — глубокий голос Эрвина мягко разрушил тишину. По интонации Леви уловил, что командор слегка улыбается, и лишь сильнее вдавил лицо в плечо, ощущая его тепло сквозь одежду, чувствуя скверные запахи человеческого и конского пота, крови, дыма. Ему было наплевать. «Живой». — Я думал, ты хотя бы соизволишь выглянуть из окна, если уж не встречал у ворот, — произнёс Эрвин с бодрой иронией в голосе, без малейшего упрёка. — И уж точно не ждал, что ты станешь от меня прятаться. — Я не от тебя, — цыкнул Леви, неохотно поднимая голову. Смутился, нахмурился, поморщил нос. — Я… боялся, что ты не вернёшься. Или вернёшься мёртвый. Не хотел этого видеть. Эрвин тихо выдохнул, коснулся его щеки кончиками пальцев, не позволяя отвернуться, вынуждая поднять взгляд. — Ну нет, — тихо, но веско возразил он, склоняясь и касаясь лба Леви своим. — Разве я мог умереть без твоего разрешения? Он снова улыбался, и в Леви боролись два желания — хорошенько врезать ему или зацеловать до умопомрачения. Но он остался неподвижен, так и не решив, что приоритетнее. — Вот именно, — проворчал он недовольно. — Сдохнешь без предупреждения — жопу надеру. Это были совершенно бессмысленные слова, но даже такое самоубеждение успокаивало, когда они были рядом и находились в относительной безопасности. Эрвин хмыкнул и поднял руки так, словно собирался обнять его. Леви опередил: отпихнув кисть Эрвина, приподнялся и бесцеремонно взгромоздился ему на колени. Тоже вытянул ноги, приткнулся плечом к надежной груди, вжался носом в выбритый висок, вдыхая знакомый запах сквозь все посторонние. Хотелось сказать, что он безумно скучал. Сказать, что без Эрвина всё было таким ужасно бессмысленным и тоскливым в минувшие дни. — Воняешь, как будто тебя титан отрыгнул, — вместо этого выдал Леви. Не умел он облекать чувства в красивые слова. Да и красивые слова считал бессмыслицей. Разве могут какие-то буквы и звуки воплотить то, что он чувствует прямо здесь, в груди, в горящем сердце? — Я хотел начать с душа, — усмехнулся Эрвин, обхватывая его руками и притягивая ближе к себе. — Но беспокоился из-за того, что не увидел тебя среди встречающих. Пошёл тебя искать, решив, что ты важнее мытья. — Тц, — Леви подался ближе и игриво поддел носом мочку его уха. — Скучал по мне? Эрвин обернулся, застав его врасплох, и кратко чмокнул в кончик носа. Леви поморщился, и Эрвин снова расплылся в улыбке. — Каждую минуту, — искренне и проникновенно произнёс он. Леви вздохнул, прикрыл глаза и опустил голову на его плечо. Прижатая рука заныла сильнее, но сейчас было не до неё. — Я тоже, — выдохнул Леви, вкладывая в эту фразу, всё, что мог. «Я тоже скучал», «Я тоже каждую минуту», «Я тоже тебя люблю, зараза ты эдакая». Помолчав, добавил обыденным тоном, снова пряча свои чувства в раковину. — Сколько? Эрвин не стал переспрашивать, о чём вопрос. Это и без того было ясно. — Восемь, — ровно ответил он, чуть отвернувшись. Восемь человек. Восемь смертей. Это был низкий процент, и многие наверняка считали экспедицию успешной. Но не Леви, и не Эрвин тоже. Каждый из этих восьмерых был кому-то нужен и кем-то любим. Каждый превратился для кого-то в невосполнимую потерю. Леви ткнулся лицом в шею Эрвина, и тот тяжело вздохнул. Знал, засранец, что даже если бы жертва была одна-единственная, этой жертвой мог быть он сам. Наверняка добавил сейчас ещё и этот груз к чувству вины за смерти тех восьмерых. — Хватит, — сказал Леви, вслепую нашарив его руку и сжав тёплые пальцы. — Ты всё сделал правильно, Эрвин. Ты всегда всё делаешь правильно. Эрвин снова вздохнул, не оборачиваясь. Не соглашаясь. Он был моральным мазохистом в какой-то мере, вешая на себя вину за всё, что только мог. Леви порой выдавал ему долгие раздражённые монологи на эту тему, но на командора они никак не воздействовали. Как об стену разведчиком. Без толку. — Как твоя рука? — перевёл он тему. — Всё отлично, — соврал Леви, даже не задумываясь. — А вот старший лекарь сказал, что ты её запустил, и что тебе нужно несколько дней полного физического покоя, — с упрёком заметил Эрвин. — А ты по чердакам лазаешь. Что за безответственность, Леви? — Я лез, не используя правую, — буркнул Леви. — Какого чёрта этот старый хрыч выползает из лазарета и ябедничает?! — Я сам зашёл в лазарет, — пояснил Эрвин. — Провожал Люка. Он сильно ранил ногу, налетев на чужой трос во время сражения. Я довёл его до медиков, и заодно спросил о тебе, потому что боялся, что ты загремел на больничную койку. — Тц. — Ещё раз куда-то полезешь — будет тебе «тц», — строго произнёс Эрвин. — Обмотаю бинтами от пупка до подбородка и привяжу к кровати, чтобы не двигался. — Тц, — не мог не повторить Леви. — Извращенец. А что тебе нужно ниже моего пупка? — Мне? — невинно удивился Эрвин. — Мне нужно, чтобы мой лучший солдат имел возможность ходить в туалет. — Фу. — Только не притворяйся, что ты не ходишь в туалет. — Не хожу! — объявил Леви провокационно. — Я так чистоплотен, что не сру. — Леви. — Э-эрвин. Эрвин смешливо фыркнул в ответ на его вспыхнувший азартом взгляд и чуть подтолкнул. — Слезь с колен, — попросил он. — Ты тяжёлый, все ноги отсидел. Пойду мыться, раз уж речь зашла о чистоплотности. — Я с тобой, — быстро определился Леви, неохотно сползая с тёплого местечка. — На здоровье, — согласился Эрвин. — Но в душевых сейчас не протолкнуться. Все, вернувшиеся с вылазки, побежали намываться перед ужином. — Подвинутся, — грубо ответил Леви, вставая. — Я не упущу вид на твою роскошную жопу, по которой стекают струи воды. Эрвин лишь покачал головой, опираясь на ящик и поднимаясь на ноги. Леви в миллиардный раз удивился, насколько этот мужик длинный и высоченный. И насколько красивый. Не контролируя себя, шагнул навстречу и обнял, неловко обхватив поперёк туловища одной рукой. Вторую старательно держал вдоль тела, хотя и ей очень хотелось обвить командорскую талию. Эрвин, обмякнув и расслабившись, ласково пригладил его волосы. — Больше не поедешь без меня в экспедицию, понял? — недовольно проворчал Леви. — Зависит от твоего самочувствия, — спокойно ответил Эрвин. Леви опустил руку ниже и мстительно ущипнул его задницу сквозь плотную ткань брюк. Эрвин издал недовольное «уй» и попытался отвести его ладонь, но Леви надёжно впился всей пятернёй в упругую ягодицу — как прилип. — Синяк же останется, — упрекнул Эрвин. — Можно подумать, он будет единственным, — фыркнул Леви. Как он ни сдерживался, бёдра Эрвина всегда были в синяках от его пальцев. Командор уже стеснялся ходить в душевые, когда там кто-то был, и мылся поздно ночью, дабы не слишком демонстрировать красные следы от ногтей на своей спине и задницу с очевидными отпечатками мелких лап. Впрочем, после двухдневной экспедиции было не до скромности, да и едва ли капитаны, валящиеся с ног от усталости, станут рассматривать зад своего командира. Им бы смыть наскоро пот, кровь и дорожную пыль, поужинать и завалиться спать. Ибо завтра с утра каждому в обязанность вменено написать отчёт по своему отряду, да и других дел полно. Эрвин тоже, должно быть, ужасно устал и был голоден, а количество бумажной работы, предстоящей ему поутру, пугало одной мыслью. И всё же, он стоял сейчас здесь, обнимая Леви в ответ, явно считая это бессмысленное занятие более приоритетным, чем потребность в пище и отдыхе. Леви в тысячный раз задался вопросом, за какие заслуги ему так повезло. — Я завтра помогу с отчётами, — пообещал он, чтобы хоть как-то проявить свою признательность. — Ты завтра, — строго сказал Эрвин, — сядешь в моём кабинете на диван и будешь целый день сидеть неподвижно, чтобы не повредить руку. Ночью сделаем компресс, а утром намажем мазью. И я буду весь день следить, чтобы ты лишний раз не шевелился. — Чё за хрень? — возмутился Леви, отпихивая его. Излишняя опека льстила, но казалась чрезмерно слащавой. — Не буду я весь день торчать на твоём диване. По правде, он ничего не имел против того, чтобы сидеть на диване в кабинете Эрвина хоть всю оставшуюся жизнь. Но только по своей воле. По приказу это походило на тюремное заключение. — А жрать я как буду? — буркнул он. — Не переживай. Я принесу из столовой еду, запру дверь и покормлю тебя с ложечки, — заботливо заверил Эрвин. — А в туалет ты тоже со мной направишься? Я ж такой немощный, не смогу одной левой ширинку расстегнуть. — Какую ещё ширинку? — на губах Эрвина снова заиграла улыбка. — Ты ведь пару минут назад заявил, что не ходишь в туалет. Леви фыркнул, пытаясь изобразить недовольство, легонько пнул сапог Эрвина мыском своего. И оба рассмеялись. Тут, на чердаке склада, их никто не мог услышать. Вероятно, и ворота уже были закрыты, и придётся выбираться через окно. — Идиот, — сквозь смех произнёс Леви. Эрвин, хохотнув ещё раз, посмотрел на него с ласковым любованием. Он любил, когда Леви смеялся. Ценил эти редкие мгновения, как нечто драгоценное и удивительное. Вслушивался каждый раз, словно пытаясь запечатлеть в памяти, сохранить в своём сердце. И он был единственным, при ком Леви мог позволить себе искренний смех. Даже над самой дурацкой шуткой. — Твой идиот, — уточнил Эрвин. — Мой идиот, — легко согласился Леви, подцепил шнурки его боло и потянул к лестнице. — Пойдём. Моего идиота нужно помыть. Эрвин охотно последовал за ним, покорный, словно ягнёнок, продолжая улыбаться каким-то своим мыслям. Хотя лишь несколько часов назад с яростным рёвом нёсся навстречу титанам, вдевая лезвия в рукояти, готовый сражаться до последнего вздоха, лишь бы пробить себе и своим воинам путь назад. Ворота склада и правда оказались закрыты. Леви остался внизу, а Эрвин вернулся наверх и, протиснувшись в узкое чердачное окошко, выбрался на крышу дровницы, а оттуда легко спустился вниз. Уже смеркалось. Караульный с ключами обнаружился у ворот, прислонившийся к столбу и сонно покуривающий. Он удивился, когда командор, отряхивая пыльные штаны, подошёл и попросил открыть склад. Ещё больше удивился, когда со склада, как ни в чём ни бывало, вышел капитан Леви, одарив обоих вялым равнодушным взглядом. Так, словно он на этом складе только что проводил ритуалы, пожирая младенцев и купаясь в крови девственниц, чтобы призвать милость проклятых богов и обеспечить удачную вылазку. Бедняга-караульный решил, что больше мимо склада ночью ходить не станет. А ещё лучше — отпросится дежурить на кухню или мыть душевые, лишь бы не сталкиваться в полумраке с этим жутким сильнейшим воином. * * * — Больше не поедешь без меня в экспедицию, — сонно объявил Леви в бессчётный раз. Стояла глубокая ночь, они лежали в кровати, и вокруг сильно пахло травами от целебного компресса и густой, жгучей мазью. Эрвин уже сгрёб Леви здоровенной лапищей, прижимая к себе, и убедительно заверил, что сегодня не позволит возиться, чтобы не повредить руку. Леви был не против. Воспоминания о вчерашней ночи, холодной и одинокой, всё ещё оставались слишком острыми, а ощущение большого горячего тела рядом привычно успокаивало, дарило тёплое умиротворение. — Эй, Эрвин. Ты слышал? — Мм, — Эрвин подул на его затылок, давая понять, что слышит. — Поеду, и ещё как, если будешь нездоров. С травмами я тебя за стену не пущу. — Зараза, — проворчал Леви, плотнее прижимаясь к нему спиной. — Без тебя тут было так херово. — Тебе было плохо сидеть в спокойном штабе и бездельничать? — Эрвин беззлобно хмыкнул. — Неужели ты предпочёл бы свидание с титанами? — Я предпочту даже самую лютую и отвратную дичь, если рядом будешь ты, — заверил Леви. — Можешь не верить. Но я действительно готов на всё. Только не оставляй меня больше. Эрвин помолчал, потом ткнулся носом ему в макушку, кратко поцеловал затылок и со вздохом потянулся рукой, чтобы снять с губы налипший волосок. — Брось, что такого? — произнёс он невнятно; наконец, ухватил волосок и сбросил за изголовье кровати. Леви решил, что завтра заставит его лично подметать здесь и мыть полы. — Я ведь регулярно в разъездах. А тут — всего на полтора дня уезжал. — Нашёл, что сравнить, — сварливо буркнул Леви. — Поездка в столицу, откуда ты привозишь мне пирожные, или поездка за стену, откуда мне могли привезти половину дохлого тебя. Эрвин засопел, включая мыслительный процесс. Но, кажется, так и не уразумел, почему Леви так сильно беспокоился, и с чего выражал недовольство теперь, когда они были рядом, в безопасности, живые. — К слову, я вернулся невредимым, а вот ты умудрился травмироваться ещё сильнее, причём на пустом месте, — прокомментировал он и, не дав Леви возразить, сменил тему: — Кстати, о сладостях. Ты получил мою посылку? — Хм. — Открыл? — Хм. — Пробовал уже? — Тц. — Неужели слопал всю за раз?! — Естественно, — объявил Леви. — Думал, я тебе оставлю? А вдруг бы ты сдох за стеной? А пастила бы лежала впустую, сохла. Я бы её с тобой ассоциировал. Потом бы кинул в твою могилу, а то и подпихнул бы в полупустой гроб. Эрвин прыснул со смеху. — Вредно есть за раз столько сладкого! — весело и нравоучительно поведал он. — Напротив, — сказал Леви. — За неимением тебя, сладкого мне категорически не хватало. — Мм? Так я сладкий? — забавляясь, осведомился Эрвин. — Ещё какой, — заверил Леви. — Иногда аж приторный, зубы сводит. Эрвин в шутливой обиде толкнул бедром его тощий зад. — Ну давай, — предложил Леви, пытаясь отгадать его мысли. — Сравни меня с лакричным леденцом. Засохшим и невкусным. — Ну что ты, — ладонь Эрвина скользнула под одеяло, опустилась на дрогнувший живот Леви, огладила напрягшийся пресс и перетекла выше, к жёсткой грудине. Чуть съехав на простынях, Эрвин ткнулся губами в его ухо и зашептал низким, соблазнительным голосом: — Ты для меня — самое вкусное пирожное, Леви. Такое, каких не подают даже королю. Шоколадное, со сливочным кремом, с нежной глазурью, такое маленькое, аккуратное, — пальцы его бережно прихватили сосок Леви, — и с вишенкой на вершине. — И что же, — Леви, плавясь под прикосновениями тёплых рук, изогнулся и прижался к нему плотнее. — Такие штуки не подают королям? — Нет, — шепнул Эрвин, и его пальцы, дразнясь, поднялись ещё выше. Указательный углубился в ложбинку меж ключиц, нежно огладил и скользнул на кадык. — Такое пирожное во всём мире лишь одно. И оно сейчас лежит передо мной, такое аппетитное, словно приглашает насладиться его вкусом. Леви недовольно завозился, откинул его руку. В любой другой день он согласился бы, и даже сам бы настаивал на подобном развитии событий. Но сегодня… — Ты с экспедиции, дурень, — сказал он. — Двое суток с титанами. Какие тебе пирожные? — Я выносливый, — заверил Эрвин. — Знаем, плавали, — Леви фыркнул. — Влезешь на меня и захрапишь. Нет уж, Эрвин. Твоё пирожное не испортится и никуда не денется. Спи давай. — Так «спать» или «давать»? — Эрвин легонько водил носом по его виску, обжигая распалившимся дыханием. — Эрвин. — Мм? — широкая ладонь снова двинулась вниз по груди, по животу; указательный палец нежно углубился в пупочную впадинку, словно делая краткую остановку перед тем, как направиться дальше. Леви сглотнул. — Я сам вчера почти не спал, — признался он. — Так что, если я первый засну под тобой — не удивляйся. Эрвин рассмеялся, и ладонь его, устроившись поудобнее, замерла неподвижно. — Тогда спи, — мягко, спокойно произнёс он и легонько прижался губами к вершине ушной раковины. — Доброй ночи. А вот это было форменным издевательством. Леви уже успел возбудиться от его прикосновений и жаркого шёпота, да и Эрвин, кажется, готов был к новым экспедициям. — Ну нафиг, — сказал Леви, оборачиваясь, и толкнулся бёдрами назад. — Жри своё пирожное, придурок. Но кто первый заснёт в процессе — тот завтра исполняет три желания. — Хоть тысячу, — заверил Эрвин, бережно укладывая его на спину, чтобы не повредить руку. Навис над Леви и принялся покрывать неспешными поцелуями его торс, смакуя, наслаждаясь. Леви попытался его поторопить, но командор был неуклонен в своём намерении зацеловать и облизать каждый дюйм его кожи. А может, делал это нарочно медленно и плавно, чтобы выйти из спора победителем. Это было подло и нечестно. Потому что Леви заснул первым, уже через три минуты этих невесомых, убаюкивающих прикосновений. И на сей раз ему не снились кошмары. * * * — С меня три желания, — объявил Эрвин утром, когда Леви разлепил глаза в его надёжных объятиях. «Хрен тебе, обманщик», — хотел проворчать Леви, недовольный таким бессовестным разводом. Впрочем, Эрвин скорее всего не гнался за желаниями, а имел целью именно усыпить Леви столь неспешными поцелуями. Он всегда очень тревожился, узнавая, что Леви недосыпал, недоедал или ещё как-то недобирал в базовых жизненных потребностях. Эрвин вообще любил его баловать, не говоря уж о необходимых вещах. Поэтому дуться Леви передумал. — Давай свои три желания, — сонно потирая глаз, согласился он. Эрвин слегка сжал его правую руку — наверняка придерживал её всю ночь, не позволяя двигаться. Склонился, сияя чистейшей синевой ясного взора. «Что-то задумал, как пить дать, — пронеслось в голове Леви. — Небось, лежал сейчас и напрягал свой драгоценный мозг над дурацкими желаниями». Он готов был к любым предложениям — доверял этому идиоту куда больше, чем самому себе. Но в груди всё равно вспыхнуло неясное волнение. — Не переживай, — сказал Эрвин, будто бы прочтя его смешавшиеся чувства, и кратко коснулся лба губами, словно бы успокаивая. — Тебе понравится. И голос его звучал многообещающе.