remember a second ago

      Просыпаться, уткнувшись лицом в снег, не очень удобно. Папирус вытряхивает снег из своих глазниц и носовой впадины. Его голова отдаёт тупой болью, шея чувствует себя странно, и нет никаких признаков человека. В целом, это не самое прекрасное утро.       Поднявшись на ноги, Папирус зовёт, — Человек? Уф, на минуту всё и правда стало таким страшным! Но я проснулся! Теперь ты можешь вернуться!       Зияющая тишина. Он вздыхает. — Ох, Андайн будет в бешенстве.       Повернувшись, он видит Санса, сидящего на коленях в снегу.       Раздражённый, Папирус топает к нему. — Спасибо за помощь. Это сарказм, на самом деле ты совсем не помог. Куда пошёл человек?       Санс не двигается и не смотрит на него.       — Ты что, спишь в снегу? Это новое достижение. Просыпайся! Человек каким-то образом превзошёл меня и сбежал, он очень растерян и напуган…       Санс не спит. Санс пристально смотрит пустыми глазницами на красный шарф, сжатый в его руках.       — Ты оставил его для меня? Моё спасибо менее саркастичное, — когда ответа не последовало, Папирус нахмурился. Вся его жизнь это одно большое беспокойство за Санса, но данная ситуация начинает переходить все рамки обычного волнения. Он машет рукой перед глазами Санса, потом смотрит на шарф. — О нет, это что, пятно?       Здесь нет пятен. Шарф разрезан почти пополам, а то, что осталось, покрыто пылью и снегом.       Медленно Папирус переводит взгляд на свои собственные руки. Он может видеть прямо через них.       Он призрак. Он мёртв. Человек убил его.       Папирус кладёт голову на руки и долго думает о этом. Он даже не может сказать, что хоть как-то удивлён. Разочарован, возможно. Печален. Напуган. Но он не идиот; он знал, чем рисковал, когда предлагал пощаду. Он надеялся…       В последний раз рвано вздохнув, Папирус опускает руки и пытается улыбнуться. — Так. Хорошо. Ты не можешь просто всё время сидеть в снегу. Ты заболеешь! И кто потом будет за тобой ухаживать?       Ничего. Лишь этот отрешённый взгляд.       — Думаю, Андайн сможет присмотреть. Когда-то мы заключили договор, что я буду ухаживать за Альфис, если она умрёт, а она будет ухаживать за тобой. Но она не приготовит тебе правильные спагетти или не будет знать, что именно нужно делать и… — слова застряли в горле. Папирус садится на колени в снег рядом с Сансом. Его рука нависает над плечом Санса. — Хотя бы надень шарф.       Судорожно, словно неисправный робот, Санс берёт шарф и обвязывает его вокруг своего черепа. Из него выпадает немного пыли. Ну, что ж, его пыль должна быть рассеяна над вещами, которые он любит, и он не может придумать лучше места, чем Санс.       — Ты меня слышал? — Папирус преодолевает последнее небольшое расстояние, чтобы коснуться плеча Санса. Его пальцы проходят сквозь него, и он отдёргивает руку назад. Санс не реагирует. — Такое чувство, будто ты слушаешь меня только, когда я мёртв. Давай, вставай! Иди и найди Андайн.       Медленно и болезненно Санс поднимается на свои ноги. Он качается. Его правый глаз светится словно рождественский горящий синий огонь, который отбрасывает на снег жуткие тени. Папирус даже не знал, что Санс может так делать, но хоть это и круто, он не уверен, что ему это нравится.       Вот так! — уговаривает его Папирус. — Одна нога за другой! Ты можешь это. Я в тебя верю. Я буду с тобой столько, сколько смогу.       Санс натягивает на себя толстовку, большая часть черепа спрятана за ярким шарфом Папируса, он суёт руки в карманы. Затем Санс идет, удерживаясь на ветру и борясь с ним, словно ему все равно, упадёт ли он.       Папирусу ничего не остаётся, кроме как следовать за братом.       ***       — Дом Андайн в этой стороне.       Санс продолжает идти. Папирус встаёт перед ним и машет руками. — Ты сейчас пройдёшь мимо. Я понимаю, что тебе сложно сосредоточиться, но Андайн в другой стороне. Ты должен сказать ей, чт—гррк!       Санс проходит прямо через него, что не особо приятно. Папирус вымещает весь свой гнев на пустом тротуаре, пиная его, а потом поворачивается и шагает за Сансом, который уже не выглядит таким печальным.       — Ты часовой! Ты обязан доложить! Давай же, сейчас не время расслабляться. Ты-, — Папирус пытается поймать Санса за рукав, чтобы оттащить его, как ребёнка, но пальцы проходят сквозь него. — Она нужна тебе, чтобы защитить тебя, ты не в порядке!       Никакой реакции. Санс и правда его не слышит.       Папирус смотрит через его плечо на отдаляющуюся дорогу к дому Андайн. Что если она может слышать призраков? Что если ей нужна помощь Папируса? Он её друг.       Но всё-таки. Санс.       — Аргх, — говорит Папирус в пустоту и идёт за своим братом.       ***       Они идут в замок. Никого из стражи нет, никто не пытается их остановить. Город пуст, никаких играющих на улицах детей, никаких музыкантов в закоулках, никакой жизни. Изредка кто-то украдкой глядит через зашторенное окно и резко прячется при виде Санса, идущего вниз по середине улицы.       — Тебе повезло, что нет пробок, — говорит Папирус. — Ты что-то не особо внимательный.       Никакого ответа. Санс молчит так, будто он никогда не расскажет очередной глупый каламбур, никогда не будет мучить Папируса внезапной музыкой или ворчать на него, когда он вытаскивает его из постели по утрам. Будто если он не будет делать эти вещи вместе с Папирусом, то в них просто нет смысла. Эта тишина заставляет Папируса очень сильно нервничать.       Озираясь на опустевшие улицы, Папирус говорит, — Чего все так боятся?       Середина шеи зудит в ответ. Человек. Папирус сразу же отвергает эту мысль. Один человек не мог напугать так много монстров, не в Сноудине, не там, где живут так много храбрых монстров, как Андайн, готовые всех защитить. Даже если Андайн каким-то невозможным образом проиграла (она не могла умереть, она бы никогда не умерла), то тогда король бы точно—       Папируса осеняет. — Оу, так ты идёшь к королю, чтобы рассказать ему о случившемся. Хорошая идея. Андайн наверняка сейчас занята своими гвардейскими делами.       Санс идёт прямо в замок, но никто не пытается его остановить. Королевский дом в представлениях Папируса был не таким. Здесь нет суетящихся слуг, нет мудрых советников, делающих мудрые дела, нет гобеленов. Он просто похож на пустое здание.       Санс толкает дверь внутрь длинного золотого коридора. Вот коридор как раз больше похож на представления Папируса, больше, чем их дом в Сноудине, весь в колоннах и витражных окнах. Здешняя тишина переходит в более глубокое и благоговейное безмолвие; Шаги Санса кажутся непочтительно громкими.       Папирус с удивлением оглядывается вокруг. Это церковь? Он раньше никогда не был в церкви. — Может, король угостит тебя чаем. Думаю, ты мог бы выпить немного. Ты-       Санс останавливается посередине коридора настолько внезапно, что Папирус проходит пару шагов без него. Когда Санс поворачивается и начинает выжидательно глядеть на дверь, Папирус идёт обратно к нему.       — Ты что-то слышал? — Папирус смотрит туда же, куда смотрит и Санс. — Лично я нет. Наверное, тебе просто послышалось, если только ты не начал слышать меня, что было бы как раз вовремя!       Санс сутулится в той же самой расслабленной и ленивой манере, в которой он обычно несёт караульную службу. Это поза, которую Папирус видел уже миллион раз, та самая, в которой Санс не реагирует ни на что, включая пожар, торнадо и разъярённую Андайн.       — Король в другой стороне, — Папирус участливо указывает в нужное направление. — Не уверен, что знаю, что ты сейчас делаешь, но вряд ли сейчас подходящее время для этого.       Санс ждёт.       — Хорошо! — вздыхает Папирус и тоже начинает ждать. — Пусть будет по-твоему.       ***       Минуты идут. Спустя некоторое время Санс достаёт из кармана своей куртки потрёпанную пачку сигарет.       У Папируса отвисает челюсть. — Не могу поверить! Ты же сказал, что бросил!       Из другого кармана Санс достаёт зажигалку. Его руки трясутся так сильно, что он едва может поймать огонёк, но всё же у него получается. Санс приспускает шарф, засовывает сигарету между зубов и глубоко затягивается. Дым начинает идти из глазниц, просачиваясь через куртку, откуда уже выходит через рёбра.       — Агх, теперь она пропахнет табаком. — свирепо смотрит Папирус. — Ты соврал мне. Предполагаю, что у тебя там где-то и выпивка припрятана.       Как по команде Санс достаёт из куртки фляжку. По крайней мере его шутки всё ещё как по расписанию. Папирус наклоняется ближе к Сансу; может, если он достаточно сильно начнёт высказывать своё недовольство, то ему получится развеять пелену смерти.       — О чём ещё ты врал? Что ты в порядке? Потому что это не так. В том смысле, что да, я мёртв, это очень печальная потеря для мира в целом. Но, думаю, ты и до этого был не в порядке.       Санс докуривает сигарету и тушит окурок о стену. Папирус кривится. Потом Санс зажигает ещё одну сигарету. Он полностью выкуривает оставшуюся пачку в спокойном, но беспощадном темпе. Папирус видел его таким только в очень редких случаях, когда тот пытался не уснуть, хотя он не может точно вспомнить, когда это было в последний раз. До Сноудина, наверное. Когда они были ещё подростками? Когда Санс готовился к своим ботанским итоговым экзаменам в колледже? В любом случае, это самая крайняя мера, потому что Папирус обычно всегда обращает внимание на его жалобы.       — Ты мог сказать, что тебе нужна была помощь. Я твой брат. Я всегда тебя слушал.       Следующая глубокая затяжка получается рваной. Санс трясёт головой, но не выдыхает. Нежеланные слёзы текут из уголков его глаз. Раздражённый, он вытирает их.       Папирус может вспомнить только три единственных раза, когда он заставал Санса в слезах, и каждый раз Санс говорил ему уйти. Папирус не должен видеть это. Он совсем не готов к такому. — Эм. Выражать свои чувства это…нормально?       С внезапной жестокостью Санс кидает свою зажигалку в стену так сильно, что от неё откалывается кусок плитки. Зажигалка отлетает куда-то в другую сторону. Маска вечно улыбающегося Санса срывается, и под ней находится так много тьмы. Так много горя, ярости и вины.       — Санс, — беспомощно начинает Папирус. — Это не твоя вина.       Санс проводит рукой по глазам. После всех этих сигарет он дрожит от количества энергии. Когда он опускает руку, маска снова оказывается надета. И только отколовшаяся плитка остаётся единственным доказательством произошедшего.       — Я не понимаю, почему ты думаешь, будто это твоя вина, это очень странно, но это не так.       Сделав последний большой глоток из фляжки, Санс позволяет ей с грохотом упасть на пол. Он отпинывает её и кладёт руки обратно в карманы.       — Я не хотел уходить. Я люблю тебя. Ты же знаешь это, так ведь?       Санс продолжает улыбаться.       ***       Всю жизнь Папирус говорил, что когда он умрёт, то будет спать, но, похоже, даже после смерти он не спит. Если бы он это сделал, то убаюкивающая теплота коридора уже давно забрала бы его. Солнце светит сквозь окна, и даже снежной ночью не бывает так тихо, как сейчас. Он думает, что Санс уснёт стоя, навык, который его брат совершенствовал долгие годы, но нет. Санс не спит, даже будучи таким тихим и спокойным, словно дыра в мире. Будто Санс — призрак.       Санс хоть и ленивый, но всегда был рядом. Всякий раз, когда Папирус нуждался в нём, Санс был рядом с глупой шуткой или спором о грязных носках. И теперь Папирус не знает, когда закончится эта история с призраками или куда он отправится потом, а Санс будет здесь. В одиночестве.              Дверь открывается. Шум подобен грому. Папирус вздрагивает. Санс нет.              Человек наступает. Он весь в пыли, медленно идёт и улыбается. В его руке нож.              — Ох. О нет. — Папирусу не терпится схватить Санса сзади за толстовку и оттащить от ножа. — Очень мило, что вы пытаетесь подружиться, но я думаю, тебе пора идти. Иди за королем, иди…              Впервые за несколько часов Санс заговорил. В его голосе нет красок. — Хей. Был занят, да?              Человек протягивает руки, демонстрируя пыль, покрывающую его лицо и одежду, как будто они на игровом шоу Меттатона: тада.              Когда человек вышел на их бой, весь покрытый смертью, словно мукой, Папирус был в ужасе. Конечно, он всё ещё предлагал пощаду, но всё равно дрожал. Санс, кажется, почти ничего не замечает, как будто это старая шутка, которую он рассказывал тысячу раз. — Итак, позволь задать тебе вопрос. Веришь ли ты, что даже худший человек может измениться?              По мере того, как Санс продолжает, он задает всё те же вопросы, что и Папирус, прежде чем сразиться с человеком. Откуда он знает? Он видел, как человек убил Папируса? Нет, если бы он услышал речь Папируса, то он бы видел весь бой и вмешался бы, чтобы остановить их. Возможно, он был бы недостаточно быстр, но он бы попытался.              Должно быть, потому что они так хорошо знают друг друга.              Человек не отвечает, но Санс всё равно усмехается. — Что ж, вот вопрос получше. — свет гаснет в его глазах, оставляя только черные впадины. — Ты хочешь плохо провести время? Потому что, если ты сделаешь ещё один шаг вперед, тебе очень не понравится то, что произойдёт дальше.              — Нет! — Папирус встаёт между ними, размахивая руками, как будто Санс наконец сможет увидеть. — Ты не сражаешься с людьми! И сейчас плохой момент, чтобы это начинать!              Может, человек образумится. Может, страх сработает лучше, чем дружба, и никому не придется воевать. Может…              Человек делает ровно один шаг вперед.              — Ты не умеешь драться! Он действительно не очень любезен! — Папирус спотыкается, пытается схватить Санса за плечи и встряхнуть. — Санс!              Большая часть черепа Санса покрыта шарфом, но Папирус знает его и видит, как его вечная ухмылка превращается во что-то почти злобное. — Ну, что ж. Извините, старая леди. Вот почему я никогда не даю обещаний.              Папирус в недоумении спрашивает, как будто Санс может его слышать. — О чём ты говоришь? Что за старая леди? Ого, ты и правда ничего мне не рассказываешь!              — Какой прекрасный денёк снаружи, — говорит Санс. Его взгляд проходит сквозь Папируса, что неудивительно, но он не фокусируется на человеке. Он ни на чём не фокусируется. Санс видит то далёкое место, куда он смотрел, когда впервые нашёл Папируса. — Птички поют. Цветочки цветут.              — Да, именно поэтому ты должен прекратить это! Есть птички. Есть ещё цветочки и прекрасные дни! Есть надежда!              — В такие дни, дети, как ты… — Санс резко вытягивается, и в его глазах ужасающая радость. — Должны гореть в аду.              Оказывается, да, Санс может драться, если захочет, потому что он атакует прямо сквозь Папируса. Проходит примерно тридцать секунд, или вечность, в которой мир состоит из жестокости, обжигающих лучей и костей, вырывающихся из стен. Когда всё заканчивается, тишина становится похожей на вакуум.              — Эм, — Папирус ощупывает свою грудь. Он уже мёртв, он не может снова умереть, но ему требуется немного времени, чтобы до него наконец дошло. Человек жив, выражение его лица не изменилось. — Это… именно то, что ты сделал.              Первые струйки пота стекают по лбу Санса. Санс всегда быстро уставал, заболевал быстрее и тяжелее, чем кто-либо другой из их знакомых. Низкий ХП. Если бы Папирус сражался с ним, они бы остановились прямо сейчас, и Папирус нёс бы его домой (при необходимости через плечо), чтобы отдохнуть. Но это не Папирус сражается с ним, это не кто-то, кто любит его, и никто не придёт, чтобы отнести Санса домой.              — Ты не собираешься останавливаться, — говорит Папирус. — Так ведь?              И он прав. Санс не остановится. Человек наносит ему удар, и Санс уклоняется. Мрачный юмор остаётся в улыбке Санса, но теперь он напуган. Он бросает кости так, будто отрывает кусочки своей жизни, чтобы сделать это. Может, так и есть.              Папирус продолжает думать о том, сколько времени потребуется Сансу, чтобы оправиться от такой атаки. День дремоты на диване, в то время как Папирус кружится и сходит с ума. Три дня. Неделя. Полторы недели. Две недели. Папирус не может перестать считать, даже твёрдо зная, что это не имеет значения. Санс больше никогда не увидит их потрёпанный диван. Даже если человек остановится прямо сейчас…              После того, как человек замахивается ножом в третий раз, так близко, что он пронзает рукав Санса, Папирус пытается призвать свою собственную магию. Это паника, отчаянная попытка воздвигнуть стену между Сансом и человеческим ножом, но ничего не происходит. Даже искр нет. Сансу не передаётся энергия или какая бы то ни была надежда; Санс даже не знает, что Папирус здесь. Это совсем не похоже на сказки, которые читал Папирус, и он не знает, почему это так больно.              Ещё один раунд магии, ещё одно уклонение. Голос Санса дрожит, он так устал. Несмотря на то, что он с большой силой швыряет человека в стены и потолок, он умоляет, — Ну же дружище. Ты меня помнишь? Пожалуйста, если ты слушаешь, давай забудем обо всё этом.              И Санс предлагает пощаду. Санс стоит там, выгоревший, словно факел, и предлагает пощаду. Глаза Папируса щиплет, он так переполнен гордостью, но не может плакать. Он слишком мёртв для этого.              Человек шагает прямо сквозь охранника Санса и пытается ударить его ножом точно так же, как он убил Папируса. Санс ускользает от его руки. Если бы Папирус не знал его, он бы не увидел, что Санс немного запнулся.              Санс цыкает и продолжает драться. Он не может сражаться вечно, но он должен делать это прямо сейчас.              Папирус не хочет смотреть на это или слышать сбивающую с толку ерунду, которую говорит Санс (аномалии? сбросы?), но он не уходит. Санс не должен оставаться сейчас один, даже если тот думает, что это так.              Он не отводит взгляд. Даже когда Санс останавливает бой, отказываясь что-либо делать, что настолько в духе Санса, что Папирус смеётся. Даже когда Санс начинает отключаться, закрывая глаза.              — Просыпайся. — это старая привычка, когда Папирус кричит с лестницы, чтобы вытащить Санса из постели и пойти на работу. Его голос срывается. — Давай, ленивые кости. Не заставляй меня туда подниматься, Санс!              Человек подходит ближе. Папирус не знал, что может ненавидеть, не знал, что это чувство вообще может быть в нём, пока не осознаёт, что человек напевает энергичную мелодию. Он прекрасно проводит время.              Он размахивает ножом. Санс уклоняется, начинает говорить что-то умное и ловит вторую атаку прямо по рёбрам. Он опускается на колени, его рука тянется к ране, как будто он может её закрыть. Сквозь пальцы начинает течь кровь.              Папирус тянется к нему. Он не может чувствовать тепло крови Санса, стекающую по их коленям, но должен. Эта кровь должно быть сжигает его.              — Прости, — говорит Папирус. — Мне жаль, что ничего не вышло.              — Что ж, — Санс смеётся. Смеётся, будто Вселенная рассказала удивительно весёлый анекдот. Затем он встаёт, упрямый брат Папируса, и начинает уходить. Папирус идёт рядом с ним, его рука парит над грудью Санса, всё ещё пытаясь понять, как остановить кровотечение, хоть он и не может этого сделать, да и уже слишком поздно. Было слишком поздно уже тогда, когда Санс только начал драться. Возможно, было слишком поздно, уже когда Папирус умер.              — Я пойду к Гриллби, — говорит Санс и делает неуверенный шаг вперёд. Чуть не спотыкается о размотавшийся шарф Папируса. Поправляет.              — Это место просто гриль, — говорит ему Папирус.              Санс останавливается как вкопанный, безвкусный каламбур, который он, вероятно, оценил бы. Их взгляды встречаются. Впервые за долгое время Санс видит его, действительно видит. Его рот изгибается в улыбке, печаль, стыд и облегчение. — Папирус.              Папирус улыбается в ответ со всей любовью в своём разбитом сердце. — Ты действительно думал, что я не стану тебя ждать?              Свет в глазах Санса начинает заикаться и гаснуть. Его руки рассыпаются в прах. Он качается. — Тебе. Что-нибудь. Нужно…?              Санс падает, наконец. Папирус здесь, чтобы поймать его.              ***              Просыпаться, уткнувшись лицом в одеяло, не очень удобно.              Папирус вскакивает и выбирается из постели, всё ещё запутавшись в простынях. Он выпинывает их в коридор, устраивая беспорядок. Неважно. Он врезается в дверь спальни Санса так сильно, что та отскакивает от стены.              — Хм? — красноречиво говорит Санс, щурясь от света. — Какого хрена, да встал я, встал!              Объятие больше похоже на столкновение, Папирус прижимает Санса к груди. Санс хмыкает, поражённый, и тоже пытается его обнять; Папирус оттряхивает его, его неуклюжие руки на рёбрах Санса ощупывают их в поиске ран. Крови нет.              — Воу, Папс, хотя бы угости меня сначала ужином.              Папирус держит его на расстоянии вытянутой руки, вглядываясь в его правый глаз, ища синеву. Нет, только обычные тёмные круги. На Сансе нет ни шарфа, ни куртки, только потрёпанная футболка с надписью «Самый старательный брат в мире», которую дал ему Папирус.              — Хей, — говорит Санс мягче. — Всё в порядке, приятель. Кошмар?              Часть ужаса утекает из разума Папируса. Его глаза наполняются слезами, и он нетерпеливо их вытирает. — Ты не ранен.              — Неа, — постучав себя в грудь, Санс пожал плечами. — По-моему, звучит нормально. Хочешь, я плохо пошучу? Докажу, что живой.              — Ты бы плохо пошутил, даже если бы был м… — Папирус задыхается от этого слова и позволяет Сансу снова обнять его.              — Этот кошмар, похоже, был и правда отстойным, да? — Санс кладёт руку на заднюю часть шеи Папируса, именно туда, где так странно болит. — Ты помнишь это?              И самое ужасное, что нет, сон (воспоминание) начинает терять свои острые грани. Он начинает забывать. Какого цвета был коридор? Где был коридор? Что сказал Санс в последний раз перед тем, как рассыпаться в прах? Но это важно, это важно, его нужно спасти…              — Неважно, — говорит Санс, словно слышит, о чём думает Папирус. — Это было не по-настоящему. Можешь забыть. Мы оба сейчас здесь. Мы в порядке.              Что пытался спасти Папирус?              — А ты бы сказал мне, если бы это было не так? — глядя Сансу в глаза, Папирус улавливает короткое мерцание чего-то. Какое-то выражение, которое Санс быстро скрывает под своей постоянной добродушной улыбкой. — Если бы ты был не в порядке, ты не стал бы мне лгать, так ведь?              — Нет, — тут же говорит Санс и похлопывает Папируса по щеке. Кость щёлкает по кости, старый знакомый звук. — Да брось. Я всегда в порядке. Гравитация заставляет вещи падать, огонь не может гореть без кислорода, а я в порядке.              Он вполне серьёзен. Папирус должен поверить ему, хотя он немного нервничает по этому поводу. Он немного нервничает из-за многих вещей, которые заканчиваются хорошо. Он хмыкает. — Возможно, это самая ботанская вещь, которую ты когда-либо говорил мне в длинном списке ботанских вещей.              — Чёрт, правда? Я должен буду стараться изо всех сил. Давай посмотрим. — Санс отодвигается назад, и Папирус неохотно его отпускает. — Ты слышал, что энтропия уже не та, что раньше?              — Нет, — категорично говорит Папирус. Его рот пытается изогнуться по бокам. — Просто нет. Я даже этого не понимаю.              — Ну и кто теперь врёт? Подмигивая, Санс стреляет в него пальцем, словно из пистолета. — Правда ли, что у радиоактивного кота восемнадцать периодов полураспада? *              — Я ухожу.              Он и правда уходит. Санс кричит ему вслед. — Тела в движении, как правило, остаются в движении, а тела в состоянии покоя остаются в постели, пока их потрясающий брат не сварит им кофе!              Громко ворча, Папирус топает на кухню, чтобы сварить кофе. Его руки практически перестали дрожать.              Санс в порядке. Конечно же Санс в порядке. Это был всего лишь сон. Если повторять вещи достаточно громко, то можно заставить себя поверить в них. Вот что такое вера!              Папирус открывает кухонные окна. Солнечный свет отражается от снега, как и в тысячи других дней. Он улыбается и пытается игнорировать сон, ползающий по его спине.              Какой прекрасный денёк снаружи.