На крышке гроба моего набейте:

Воздух в этом городе пахнет ночью. Сладкой, запретной до духоты, цепляющей своей влагой изнанку лёгких. Гравий хрустел, впиваясь в подошвы изношенных кед, но он наслаждался каждым сделанным шагом. Здесь красиво. Мистично, чарующе, мрачно — магнолии покачивают нежными лепестками цвета слоновой кости, дрожат на тихом ветру, опадают тяжёлыми, сочными листьями под ноги. Стены окрашены в умирающий красный солнцем, и взгляд, нет-нет, а соскользнет в бок, где по серому, пошедшему трещинами бетону танцуют гротескные, чёрные тени. И его собственная, с низко надвинутой на глаза шляпой. Рубашка закатана до локтей, на загорелых запястьях бренчат разномастными бусинами браслеты и плетеные фенечки. Прохаживаясь под пестрыми вывесками питейных заведений, подпольных клубов, лавочек и бутиков, он улыбался всё шире. Это место подходило ему, как сшитый на заказ костюм и тем приятнее было здесь очутиться, что чего-то подобного он вовсе не ждал. Магия делала каждый вдох гуще, ластилась к пальцам, как влюблённый питомец, просилась к нему на уста и стилась следом, путаясь под ногами точно голодная, домашняя кошка. Искушала… Он застыл, хрустнув костяшками, у поворота в тёмный проулок, где в самом конце под козырьком из красной черепицы призыно бренчала музыка ветра: «Травы, зелья и амулеты», — значилось скромно на вывеске. — Потом, — он покачал головой, ещё не зная, что следующего раза уже не представиться. Как глупая мошка летит на сахарный сок мухоловки, так всё глубже и глубже колдун увязал в трясине, ещё не ведая, что судьба уже щелкнула пальцами, развернув его жизнь до хруста в свернутой шее.

***

— Соф, любовь моя! — Кол широким жестом распахнул руки, приглашая крошку-ведьмочек в свои объятия. И та улыбнулась его обольстительной усмешки в ответ, взвизгнув, как маленькая девочка и бросилась ему на шею. — Господи, я даже не надеялась, что ты придёшь! — слёзы обожгли его шею, и он не удержался, стиснув знакомое до последнего каштанового волосочка тело. Очень горячее, страстное, гибкое, по которому, стоит признать, первородный ведьмак успел соскучиться. — Как ты верно отметила, крошка, за мной должок. Итак, чем я могу тебе помочь в городе, в котором нельзя колдовать? — услышав его вкрадчивый шопот, ведьмочка вздрогнула и отшатнулась, приоткрыв влажные губки в протяжно-изумленном: «Ооох». — Как?.. Откуда ты знаешь? — щенячьи бровки нахмурились подозрительным домиком, тёплая встреча чуть подо тыла под прорывом моросящего вдоль хребта недоверия. — Да, ладно тебе, Соф, за кого ты меня принимаешь? Конечно же я разведал обстановку, прежде чем сунуть голову в петлю ради тебя. И всё равно сунул, как видишь. Так что цени таким, какой есть, и налей уже мне бурбон! — льдистый голубой блестнул, задорно подмигнув, и девушке ничего не осталось, кроме как смиренно вздохнуть и пригласить друга за барную стойку. «У Руссо», — небольшой ресторанчик, её семейное дело, был сегодня закрыт. Всю неделю она не находила себе места, получив в ответ на просьбу о помощи опаленную по краям бумажку с одной единственной датой. И вот он здесь, хотя она никогда не упомянула семью за время их страсного романа, знает о новом правиле Морселя и распирает с ней на будершавт, улыбаясь до ямочек в щечках своей коронной лисьей усмешкой. — Мне пригодится любая помощь, Калеб. Я не знаю, как много тебе известно… Но мы провели ритуал Жатвы. Это., — пустилась она в разъяснения. — Я знаю, — горячая ладонь решительно накрыла её нервно скребущие лак со стойки, беспокойные ноготочки. Софи откашлялась, прочистив в миг пересохшее горло, сглотнула и продолжила, оторвав, наконец, взгляд от их переплетенных в замок запястий. — Её нужно закончить, но последняя жертва — Давина Клэр, у Марселя. Марсель Жерар правит вампирами, а вампиры с недавних пор правят всем. Ведьмам нельзя колдовать, потому что из-за Давины он чувствует любое колдовство. У нас связаны руки и истекает время. Я не знаю, что делать. Её плечи поникли, отчаяние почти ощутимым облаком зависло в воздухе, Деверо легонько дёрнула пяткой, потеревшись голенью о его собственную. Они не виделись и не общались уже полгода, но стоило встретиться и пространство меж ними растаяло, как было в день расставания. Их тела подходили друг другу углами, личность одного легко сходилась с характером второго. Это был секс, наставничество и удивительно крепкая дружба. Софи спасла ему жизнь в далёком и жарком Рио. Он задолжал ей не меньше. И в отличие от маленькой девочки, уже набросал в уме подобие коварного плана. Что бы там не возомнил о себе саблезубый мышонок Марселус — Новый Орлеан город ведьм. Так было, так есть и так будет. Или Калеб Вестфолл — не Коул Майколсон. — Хотел бы я посмотреть на вашу нынешнюю старейшину, — он откинулся назад, будто у барного стула была хоть какая-то спинка и стащил из декоративной металлической карзиночки со льдом коктейльную вишенку, — Проводить ритуал жатвы, будучи в таком шатком положении — форменное самоубийство! — Ты думаешь… Он сработает? — тихий голосок отвлек его от попыток завязать вишневый хвостик в узелок при помощи одного лишь языка. — Жатва? Конечно. Это же магия. Всё, что нужно — не наложать. В комнате Повисла немного напряжённая тишина. Софи разглядывала сквозь прищур ресниц какой-то помолодевший без аккуратной бородки профиль, густые тёмные ресницы и мужественную линию челюсти, к которой так и манило притронуться. «Сколько ему лет?» — в который раз мелькнуло у неё в голове. Они познакомились в баре, абсолютно случайно, и тогда она даже не думала что-то там мутить с этим малолеткой… А потом он мановением руки скрутил обратившегося вервольфа в тоскливо воющий коврик у её пят. И свернул ему шею, так буднично, словно занимался чем-то подобным изо дня в день и целую вечность. «Не люблю, когда псиной воняет», — вот и всё. И она поняла, что он просто молодо выглядит. Чуть позже, что он, вероятно, старше её. Когда начала у него учится, осознала, что ему намного больше лет, чем, в принципе, живут люди. Даже волшебники. — Я наложала. Моя племянница Моник оказалась одной из избранных девушек, я не могла допустить её смерть, — к горлу подспуил комок, как и каждый раз, стоило ей вспомнить. Он сжал её кисть чуть крепче и поднёс к губам, оставив на тыльной стороне запястья сухой поцелуй. — Она вернётся. Не веришь в предков — поверь мне, я знаю, как работают такие вещи. На самом деле, не обязательно даже что-то предпринимать. Мы можем просто подождать, пока кровососы с молитвенным визгом не принесут эту вашу девочку к нам. И, наткнувшись на хмурый, не понимающий взгляд, хмыкнул, соизволив пояснить «необразованной деревещине» тонкости «высоких материй», как всегда, когда дело касалось магии. Деверо не сомневалась, что обаятельный мерзавец влюблен в звук своего голоса ничуть не меньше, чем в собственный дар колдовства. И это две единственные причины, почему он вообще взялся её учить. Ну, или «Подтяну то тут, то там. В конце концов, ты же ведьма. Неколдующая ведьма — чисто нонсенс, детка! За науку расплатишься натурой», — и лукавая улыбочка чеширского кота. — Видишь ли, не завершенные ведовские ритуалы вызывают естественный природный диссонанс. Катаклизмы. Землетрясения, наводнения, чуму… Смотря кто, зачем и как их… — С каждым словом он становился всё тише и ближе, пока, наконец, последние согласные не каснулись мягко-невесомо её уст: — Я скучал. Барная стойка ошпарила поясницу ледяным холодом, но едва ли она заметила.

***

Каждый миг своей бессмертной жизни Клаудия думала о нём, его словах, чувствах, желаниях, целях. Это должно было её пугать, но в мире не было ничего естественнее. Сосущие ощущение пустоты в грудной клетке разрывало на части: «Он далеко, случись что — я не успею», — но просьба господина была недвусмысленна. «Мышонок Марселус высоко забрался, пока взрослых не было дома… Будь ласка, Трисси, я хочу знать всё.» Колени в потертых, драных джинсах упирались в жёсткую плитку песчаника, от которой всё ещё едва уловимо несло кровью. Сколько её было пролито в этом зале? А её господин? Был ли он ранен здесь когда-либо? От этой мысли вдоль хребта пробежали мурашки благоговения. Лицо вампирши не выражало ничего, застыв скучающей, мраморной маской. Её положение — пустая формальность, выражение почтения правителю этого града. Марсель куда больше, чем ей представлялось со слов господина. Само его расслабленное присутствие, казалось, заполняло половину свободного пространства. Он широко и клыкасто улыбался, словно они давние приятели, которые не виделись много лет. Карие, немного раскосые глаза смешливо щурились, вызывая иррациональное желание дёрнуть уголком губ в ответ. Остальные держались на почтительном расстоянии, создавая иллюзию приватности, будто бы каждый занят своим делом в общей компании. — К чему столько официоза, мисс Морт? — сказал Жерар с видом человека, которому «дворцовый этикет» приносит ни с чем не сравнимое наслаждение. «Любит власть и падок на лесть. Как банально», — скучающе отметила девушка и кокетливо улыбнулась, принимая правила игры. Реверанс, в котором она поднялась с колен был достаточно низок, чтобы его милость оценил глубину декольте её атласного топа. — Зовите меня Трисс. Эффектная внешность — главное оружие женщины. Осиная талия и округлые бедра профессиональной танцовщицы, пышный стан, острые ключицы, провокационно обтянутые насыщенно-фиолетовой тканью. Бархатная лента захватила в плен тонкую шейку, демонстративно поблескивая зачарованным от смертоносных солнечных лучей лазуритом. По покатым плечикам разметались огненные кудри, и одна порядка вилась вдоль кукольного лифчика, подчёркивая шалые агаты глаз. Мимо таких женщин не проходят, не обернувшись вслед. Марселус встал с своего обитого пурпурным бархатом трона, и галантно предложил даме руку. — Позволь показать тебе мой город, Трисс, — подавляющая, обеззаруживающая аура стала ощутимо ближе, ударив поддых запахом дорого парфюма — что-то с терпкими древесными нотами, немного полыни и мирра… «Это будет даже проще, чем я думала», — решила она и царапнув коготками тыльную сторону его ладони, самовольно переплела их пальцы. — Почту за честь, Марсель, — пухлые, карминно-красные губы ласкали каждый сказанный звук. Этой ночью ни один из них не спал в своей постели.

***

Капли прозрачного пота скользили по напряжённой до дрожи спине, широкому развороту плеч, рельефу закаменевших мышц к самым ямочкам на пояснице. Толчок. Ещё один. Стон. Её красные ногти в секунду полосуют тёмную, будто мазутом натертую в полыхающем свете свечи кожу, раздирая в кровь, на лоскуты. Он рычит и врезается в неё жёстче, заставляя выгибаться в руках до хруста, до крика. Темнота потолка — весь мир. — Марс, Марс!.. — побеждённо, раболепно, как молитва языческому богу: она распластана, расплавлена, распята на жемчужных простыня. Едва ли выдыхает, задыхаясь, забытое где-то: «Эль…» Он беспощаден, двигаясь глубоко, наполняя без остатка, но недостаточно для изнывающего тела, издеваясь, лишь чуть прикусывает подставленную под клыки шею. — Ещё! — её бедра трутся, скованные судорогой желания, стремлением двинуться, но мужчина держит безжалостно, вжимая в постель, одергивая, как опытный жокей строптивую лошадь. И она рычит, срываясь, скалиться в прищуренные, как у ленивой, пригретой солнцем пантеры, смеющиеся очи… И седлает его, вдавливая бугрящийся на предплечьях вены в плоть, в матрас, в скрипящую кровать. Мокрые, медные кудри взлетают в воздух ярким пламенем, и хлещут молочный фарфор её кожи. Вампирша — фурия, разъяренная валькирия, в чёрных дырах её зрачков — огонь семи смертных грехов и сейчас, она не падает, а срывается в ад. Снова, и снова, и снова! Он ловит. Держит под грудью, мнет горошину прозрачно-розового соска и целует так глубоко и мокро, как ей хотелось. И после кара, наконец, настигает их обоих. Из комнаты девушка вышла, завернутая в одно лишь махровое полотенце, с бокалом белого вина в руке и шармом королевы. «Какой бы ни была истенная цель — никто не запрещал получать в процессе удовольствие», — сделав глоток, усмехнулась той самой коварной улыбкой, от которой иных людей бросало в дрожь. Чего она никак не могла ожидать — так это встретить белозубый отблеск в кромешной темноте напротив — отражение своего оскала. — Плетёшь заговор, дорогуша? — в руке нежданного гостя хрустнуло сладким соком сжатое слишком сильно спелое красное яблоко. Первой мыслью, пробившейся сквозь пелену мимолетного испуга, было: «Дьявол?» Мрак пустующего кабинета, жуть его появления из ниоткуда, в качестве антуража «запретный плод» — всё сложилось само. В тот момент она ещё не представляла, насколько мимолетная догадка близка к истине. Ступор спал под камнепад вопросов: «Откуда ему знать? Он шутит?! Кто он, черт возьми, такой?!» — сердце в груди отбивало паническое крещендо, никак не желая угомониться, откуда-то она знала, что он опасен. Даже, возможно, где-то видела это лицо, так странно… Белые клыки впились в мякоть, раздирая примятую кожуру. И на порочно припухлые, алые губы брызнул яблочный сок. Вальяжный, хищный взор прошёлся по ней с головы до пят, так по-хозяйски небрежно раздевая в мыслях, что ей тут же захотелось прикрыться. — Всего лишь приятная ночь. Клаус, ты параноик, друг мой! — крепкие, собственрические объятия Марселя, набросившего ей на плечи шёлковый халат, пришлись, как нельзя кстати. Она тут же закуталась в струящуюся, винно-бордовую ткань, плотнее прижавшись к крепкой груди, словно нуждалась в защите. — Поживи с моё, Марселус, и поймёшь, что не так уж я и неправ, — очаровательные ямочки на щеках мелькнули и растворились, а вот долгоиграющее послевкусие пронзительного взора неприятным осадком задавило послеоргазменную негу. Незнакомец чувствовал себя легко и непринуждённо, сидя за рабочим столом короля Нового Орлеана, откинувшись за резную спинку стула и отбивая длинными, музыкальными пальцами марш на обитых коричневой кожей подлокотниках. Он походил на фокусника, чей главный цирковой номер — превращать всех вокруг в своих клоунов. Пара широких улыбочек, самодовольно-покровительственный вид, дешёвая провокация (сесть во главе стола), но атмосфера в комнате неуловимо изменилась. Её бог войны защищался — напряжённые плечи, хищно раздутые ноздри, прямой взгляд зрачки в зрачки — как по учебнику, как на экзамене. «Мышонок Марселус», — невольно вспомнилось ей. «Кто же ты такой?» — глубокие чёрные омуты сщюрились, отражая на прелестном личике лисье любопытство. — Беатрикс, этот несносный хам — мой друг и создатель, Никлаус Майклсон. Глубокий баритон приятной вибрацией отдаётся под кожу, до мурашек, опаляя мочку уха, так близко, интимно, так жутко. Потому что вместе с тёплым дыханием в разум влетел топор. Заточенный, остро блекнувший на солнце, замах и удар палача. «Бежать! Сию секунду, сейчас!!!» — ужас вырвал ей гланды из горла, она ощутила, как кровь — не вкусная, человеческая, а медно-стальная, собственная клокочет в глотке и топит её прямо заживо, а она не способна сглотнуть. «Клаудс, если Ник узнает меня когда-нибудь… — Эта прекрасная леди — Беатрикс-Клаудия де Морт. Моя гостья.

…то ты меня убьёшь. Обещаешь?»

Они были в Риме, сидели на пыльных трибунах полуразрушенного, пустующего Колизея, пили одно вино на двоих — выдержанное, сухое бордо, играющее коледоскопом древесно-виноградных нот на языке, терпко обволакивающих небо. Её губы горели от поцелуев; его глаза светились ярче звёзд, мерцающих в черном бархате неба над головой. Чистые, яркие, голубые, такие юные, что не вслушиваясь в суть их смеха, верилось будто обоим едва двадцать. Забавная история, меж тем, приключилась с первородным по чистой случайности, среди узких каналов Венеции в расцвет эпохи Возрождения. «Вампир, банкир, священник и полутрезвый гандольер», — кажется, начиналось именно так. А потом всё смолкло посреди рассказа. Вспыхнула искра, переплелись на холодном, шершавом камне горячие, мягкие пальцы и разрумянившиеся лица очутились напротив друг друга, нос к носу. Она слышала его дыхание — то терпкое вино, с привкусом вековой боли, и впервые со дня знакомства — настоящий, ничуть не притворный страх, тень пережитого кошмара. Клаудия дала слово. И знала, что не сможет его нарушить, даже если учесть, что ей уготована, что будет ждать её после в сто крат хуже смерти. Коул Майклсон — вольный сокол, расправивший перья и вырвавшийся из узких золоченных прутьев в высокий простор синего неба и дикого ветра гор. И, Господи, как он летал!.. Свернуть ему шею милосердней, чем вновь подрезать крылья и посадить на цепь. Никлаус, позабленный произведённым эффектом и несказанно довольный собой, изобразил церемониальный полупоклон, не вставая с кресла. — Очарован, мадамозел. — Мадам, — мягко поправила та, улыбнувшись и небрежно крутанув подушечкой большого пальца золотой ободок венчального кольца, — Прошу прощения за мою… Реакцию. Я весьма наслышана о вас. Не каждый день встречаешься с легендой, — почтительная лесть полновлодной рекой текла с её уст, пока сердце рвалось прочь из рёбер. «Бежать! Бежать сегодня же! Прочь из Нового Орлеана! Бежать без оглядки!» Заклятый враг господина здесь. Никлаус Майклсон, вампир, изобревший понятие «мести» заново. Чудовище среди чудовищ, одинаково безжалостное к своим врагам, друзьям и близким. Коварное, бессердечное, не умеющее прощать, не ведущее пощады. Улыбаться так ангельские и невинно спасобно лишь истинное Зло. «Сейчас, потому что второго шанса у нас уже не будет.»

***

Леса в Польше были призрачными. Едва слышно пригибался мягкий мох и чуть шуршала влажная, опавшая листва. Туман стелился под ногами, лёгким дымком завиваясь ввысь, тая тихонько, как изморозь на окне. Кроны деревьев пересекались где-то в вышине, щекоча чуткий слух шёпотом переплетенных веток. Чисто, спокойно и необычайно тихо. Воздух закрадывался в лёгкие с прохладцей и влагой, густой и свежий, как глоток роднековой воды, веки смыкались против воли и тогда он замечал крошечные отголоски жизни — коготочки белки, цепляющие жесткую кедровую кору, сонное жужжание промерзших мух, шебуршарие ежика у еловых корней, «тук-тук-тук-тук» — лисье сердечко, на два тона медленнее дернувшего седым ухом русака. В жизни вампира много боли, страха, страсти, а вот покой лишь только снится. В такой мирной, полной невинной живописи дреме, в которую он возвращался век за веком. Даже, когда Речь Посполитая исчезла с карт, став частью Прусии, Австрии и Российской Империи, когда сменились флаги, перекраили карту за картой, и в конечном счёте на месте лесного массива выросли джунгли каменные, вовсе стерев обитель фей с лица земли… Коул остался в своём собственном Туманном Альбионе, ведь время было не властно над ним. Талым воском, с привкусом полыни и ладана, тоска растекалась в груди, по артериям, венам, замедляя стучащий в висках пульс, смывая боль и горечь. «Я живой. Всё ещё, несмотря ни на что, жив, свободен, более не проклят и почти бессмертен. Так что ещё? В чём дело?» — закаулки разума хранили тишину, стекаясь ручейками талого снега в лабиринт, ведущий в тень давней мечты, в которой и рассветный час, упругий, как зефир и томный, как пряное вино закат, и полдень… — Клаус Майклсон здесь!!! — открывать глаза не пришлось, чтобы представить ошалевшее от ужаса вырожение лица. Всегда одно и то же, когда они так кричат, визжа будто молочные парасята в мясницкой лавке, рвут клочьями волосы, обдирают ногти о напудренные парики, и сыплют пеплом головы, валясь с на пол и слёзно подвывая. — По мою душу? — откинутые назад руки теребили бахрому кисточки с бархатной подушки. Разум лениво потянулся, пытаясь ухватить за хвост сбежавшую ранее мысль. Какой-то образ, некое осознание… — Нет! Слава богу, нет! Но нам нужно бежать, сейчас же, Калеб! Ты в опасности! — жалобно заскрипел платяной шкаф, захлопали ящиками пузатые камоды, задрожал старинный мебельный гарнитур из темного орехового дерева, бахнули кожей об пол дорожные сумки, взвизгнули молнией вспоротые чемоданы. Совсем рядом, пощекотав вьющуюся у виска пшеничную порядку, громыхнула дверцей прикроватная тумбочка. — La Bendita Virgen María, просвяти меня, Три, quelle merde puante tu fais?! Когда Калеб Вестфолл выходил из себя, его симпатичное, вырванное откуда-то из сердцевины модного журнала смазливое лицо искажалось истеричной гремасой: подвижной борьбой зверской ярости и гламурного каприза провинциальной дивы. Об этом чудном свойств своей натуры тот прекрасно знал, поэтому старался не злиться без веского повода и ненавидел, когда его всё же вынуждали. "Доведеный до крайности" стильный красавчик как по моновению волшебной палочки становился юродивым уродцем, что само по себе превращало молодого человека в бешеное, брызжущее белой пеной из пасти животное. Клаудия, разумеется, все понимала. И хотя кровь в её жилах стыла от одной только мысли, воспоминании об улыбке Клауса Майклсона… Древний вампир был далеко. А её господин — прямо здесь. В спальне воцарилась абсолютная тишина, лишь массивные напольные часы разбивали звенящее в воздухе напряжение. Наконец, изящно проведя точеным плечиком, склонившаяся над дорожной сумкой со стопкой сложенных рубашек в руках рыжеволосая красавица медленно распрямилась. И столь же плавно, давая своему хозяину время взять взбунтовавшуюся мимику под контроль, обернулась, отбросив огненные кудри и рвущий душу в клочки ужас, куда-нибудь за спину. Её голосок должен был быть нежным и журчать пресноводным ручьём, если она хочетела, чтобы её услышали и всё закончилось хорошо. Взгляд сцепился с туманной серой мглой в напротив и тут же скользнул ниже, к ямочке на гладко выбритом подбородке. — Вы поручили мне выяснить всё, что только возможно, о Марселе Жераре и его вампирском сообществе. Их цели, планы, слабости. Втереться в доверие, оставив методы на моё усмотрение, и докладывать всё, что я посчитаю нужным. Мессир, это теперь просто бессмысленно! — в тщательно контролируемом порыве чувств, с брызнувшими слезами отчаяния и остро, до крови прокушенной губой, она подскочила к нему и ухватилась за горячие, стиснутые в кулаки пальцы, — Ему недолго осталось править. Прошу вас, давайте покинем Новый Орлеан пока не поздно? — пышные, блестящие слезками реснички трепетали, когда эти глубокие, чёрные, такие ранимые влажные глазки накинул ему на шею удавку молитвенного взора снизу вверх. «Не пинай олененка, Коул, пожалуйста, не пинай олененка», — за годы, прожитые вместе, Клаудия узнала его, как никто. Сильные стороны, маленькие житейские слабости, достоинства и недостатки характера… А ведь изначально он даже не рассматривал её, как своего будущего телохранителя. Тогда, сто лет назад он сделал выбор спонтанно, поддавшись секундному порыву. Это было одно из лучших решений в его жизни. — Ой, да, брось! Кончай занудствовать, Трисси, — вместе с яркой улыбкой и ласково прижатым к щекам пальцам, стирающим с бледных скул мокрые, солёные дорожки, изменился тон их дружеской беседы, — Клаус будет очень занят. Марселем и Новым Орлеаном, прочей ересью! — насмешливо фыркнув, он прижался своим лбом к её мягким, пышно вьющийся локонам, — Ему будет совершенно не до нас. — С чего ты взял?! — её пальчики цепко ухватились за его запястья, плотнее прижав к точеному личику, словно она хотела отгородится, спрятаться за такой призрачной маской, — Вы легко можете встретиться и это… Это… — сперва у неё не нашлось слов, а после закончила она уже шёпотом, — Это неоправданный риск. И вновь, взор подсоленной в лапку лани, будивший в нём отцовский и хищнический инстинкты разом. — Детка, зайка, крошка, посмотри на меня, — большие пальцы всё растирал по фарфоровые щечкам крупные градины слез, — Нет никакой катострофы, — он словно внушал ей, гипнотизируя дитятко мягким, родительским тоном, убеждающим, что в том дальнем и тёмном углу, за спинкой широко кресла, не притаился жуткий подкроватный монстр, — Мы в Новом Орлеане и здесь есть Марсель. А Марсель был ему сыном. Клаус считал его мёртвым, горевал, наверняка оплакивал в своём кроваво-угарном стиле. А теперь вот он, здесь, живой живехонек, король. Эта пощечина перчаткой даже хуже, чем плевок в лицо. Поверь мне, Никки этого так просто не оставит. Он будет рвать, метать, мстить, интриговать и не уймется, пока не подомнет под себя всё и всех, и не растопчет в пепел. Нас он даже не заметит.Но если вдруг… Всегда можно подбросить пару спичек в котел с кипящим маслом, — он задорно, беззаботно подмигнул и Клаудия сама того не желая, не смогла не улыбнуться в ответ. Кивнув, как будто самому себе, юноша отвернулся, щелчком пальцев захлопнув все шкафы, ящики и двери, не пощадив даже тонко сквозящий форточки чуть приоткрытого окна. — Я всегда говорил, что Марселус при всех своих немногочисленных достоинствах, чуточек туповат. Он, конечно, молодец, что додумался сбежать из этой семейки на тот свет (дядюшка Коул одобряет). Но каким же надо быть идиотом, чтобы все эти годы безвылазно торчать в Новом Орлеане?! Беатрикс скептически изогнула бровь, окатив подкаченную спину Калеба выразительным до немого крика скепсисом. Но обернувшись, тот спокойно сделал вид, что не заметил. — С другой стороны, уж он-то знал, что Первородные не возвращаются в места, где жили раньше. Ностальгия не про нас… Них?.. — неопределённый жест рукой, мол, «какая разница?», — Он продержался раза в два дольше, чем я рассчитывал! Браво! — Значит?.. — соболинная бровь дугой взмыла по высокому, белому лбу. — Мы остаёмся. У меня видишь ли, дело в этом проклятом городишке. Я не собираюсь уезжать не покончив с тем, зачем приехал! — Неужели Софи Деверо так много значит для тебя?! — воскликнула Клаудия, чувствуя, как разрывается её сердце. — Кто? — сперва недоуменно, а затем сквозь проступившее на лице озарение досадливо скривившись, ведьмак прицокнул, будто только теперь, под вечер, вспомнил о включённой с утра плите.