Better

Когда его грубо и с силой опрокидывают на огромную кровать в номере пятизвёздочного отеля, Чонгук смеётся. Обнажая красивый ряд белых зубов, запрокидывая голову к узорчатому потолку, громко смеётся. Узор тот, как никогда кстати, будто его придумали специально для них, для их безумного секса этой ночью. Одного из многих, на самом деле. Когда его запястья оказываются в тесных тисках кожанных наручников, цепями привязанных к углам все той же огромной кровати, он продолжает заливисто и с хрипотцей в голосе смеяться, его глаза не отпускают пошлую картину на потолке, разглядывая завороженно с блеском возбуждения в них. Когда его ноги широко разводят, а на щиколотках смыкаются такие же, как и на запястьях, кожаные браслеты, закрепленные цепями в нижних углах огромной кровати, он смотрит. Облизывается. Улыбается пошло и призывно трясет попой, сверкая ее наготой и открытостью. На него смотрят в ответ так же. Почерневшие глаза того, что проводит своим невозможным языком по вишнёвого цвета губам, скрыты за черным кудрями, которые, как говорит он, для того, чтобы было за что держаться. Чонгук и не против. Они мягкие на ощупь, приятные, и за них удобно цепляться в особо острые моменты наслаждения. Да. Острие ножа привлекательно сверкает в полумраке номера. Изящные пальцы чонгукова «мучителя» плавно играются с ним, крутят, заставляют парить в воздухе и примагничивать к себе один блядски голодный до боли взгляд. Чонгук сумасшедший. А Тэхён его таким любит больше всего. Он склоняется к его груди, проводит по ней языком, наслаждается гладкостью и нежностью кожи, тем, как в миг твердеют мышцы под ней, с удовольствием слушает то, как дыхание Чона за секунду из ровного превращается в быстрый, судорожный, возбужденный в ожидании того, что должно произойти прямо сейчас. Да, Тэхён просто обожает этого малыша. Своего малыша. Его маньячные желания и безумную натуру до безбожного обожает. Кончик острого ножа упирается в левую грудь. Она напряжённая сильно, горошины сосков встали, Чонгук в ожидании. Тэхён кидает на него красноречивый взгляд, Чон его сразу же читает, за семь лет вместе выучил уже что к чему. Выдыхает, расслабляется сам и расслабляет мышцы, чтобы в следующую же секунду почувствовать легкую щекотящую боль там, куда совсем недавно упиралось острие. Тэхён ведет им нежно. Скользит вниз осторожно, красивым узором в виде бесконечности, а сам губами собирает капельки алого с места неглубокой ранки и дорожек, что те успели проложить. Вкусно. Безумно вкусно. Он поднимает взгляд, смотрит из-под челки. Его глаз не видно, но он уверен, там, наверху точно этот взгляд чувствуют. И смотрят в ответ так же: в нетерпении, ожидании, желании. Тэхён хмыкает. Откидывает ножик в сторону, кажется, на ковер, и припадает к раскрытым блестящим губам. Те послушно смыкаются вокруг его верхней, посасывают, слизывают с нее вкус красного, кусают несильно и оттягивают. Тэхён роняет в них первый за сегодня, приглушенный стон. Чонгук стонет в ответ. Цепи наручников звенят сверху. Тэхён довольно улыбается, знает — его хотят коснуться. Он и сам бы этого не был против. Но, увы, сегодня без этого. Сегодня чуть-чуть по-другому. Губы отпускают чужие с громким причмокиванием. Опускаются на острый подбородок, оставляя на нем небольшой засос, спускаются к шее, слизывают с нее пот, оставляют, идут к груди. Ласкают соски, всасывают солёную кожу, целуют, щекотят. И, наконец, слизывают капельки крови. Теплые, вкусные, красные-красные. Так завораживает. Тэхен касается пальцами все ещё открытой ранки, собирает с нее влагу, ловя сверху судорожный выдох, и опускает их на розовую головку уже возбужденного члена. Его Чонгук-и такой пошлый, такой нетерпеливый. Тэхен улыбается. Высовывает язык, обводит им головку, играется с уретрой, вновь слышит судорожные вдохи и ловит попытки взмахнуть бедрами вверх, в приоткрытый рот. Но отстраняется, не давая любимому психопату получить желаемое, и кладет руки на крепкие бедра, еще больше ограничивая в действиях. — Блять… — Чонгук скулит. Снова пытается подмахнуть бёдрами, но руки Кима крепко их держат, упираются в них. Поэтому ему только и остаётся, что вилять пятой точкой влево-вправо. Влево-вправо. Влево. Вправо. Тэхён теряет терпение. Собственное возбуждение упирается в ширинку классических штанов, и это причиняет некий дискомфорт, учитывая отсутствие какого-либо нижнего белья. Тэхён смотрит исподлобья вверх, в затуманенные глаза, и, не отрывая взгляда, вновь приближается к возбужденному органу, вбирает в рот, насаживаясь сразу наполовину. Зубы не прячет, наоборот, несильно смыкает челюсти и ловит в тот же момент несдержанный полустон-полувсхлип. Хмыкает довольный проделанным, выпускает орган изо рта и, оттолкнувшись от матраса, встает с кровати. Отходит на несколько шагов, туда, где стоит небольшой диванчик темно-фиолетового цвета. Садится, широко раздвинув ноги. И… — Блять… — в очередной раз роняет Чонгук, когда изящные пальцы его мужчины слишком медленно, один за другим вынимают пуговицы чёрной рубашки из петель. С каждой секундой глазам Чона предстает все больше участка карамельной кожи, и единственное, что ему сейчас хочется, сука, до покалывания кончиков пальцев и губ, — это очертить каждую выпуклость накачанной груди и почувствовать на вкус каждую клеточку медового. Расстегнув последнюю пуговицу, Тэхен снимает и откидывает в сторону блядскую рубашку. Принимается за брюки. Мучительно медленно расстегивет ширинку, раздвигает в стороны ткань, высвобождая возбужденную плоть. Ведет ладонью вверх и вниз, все такими же медленными, как и пару мгновений назад, движениями. Чонгук наблюдает с непроизвольно раскрытым ртом и распахнутыми глазами. Чувствует, как член начинает пульсировать, дергает руками, стремясь коснуться себя, отзеркалить действие своего палача, но натыкается на звяканье цепей и собственное разочарование. Следит. Судорожно облизывает губы, прикусывает нижнюю, и начинает скулить. Смотрит на вальяжно растянувшегося на диване мужчину, на его действия и… скулит, желая венистый член ощутить, наконец, в себе. Фантомные ощущения из воспоминаний из прошедших ночей не делают лучше. Стенки ануса нетерпеливо пульсируют, сокращаются, сжимаются и разжимаются, призывая. Но его просьб, нет, молитв, будто, и не слышат, не видят. Тэхен продолжает водить рукой по набухшему стволу, легонько царапая ногтем пальца, давит на уретру, обводит указательным головку по кругу и смотрит томно, но, главное, с наглой ухмылкой на привлекательных губах. Издевается, знает, что в этот момент тому, у кого фамилия Чон, фетиш на его руки (на него всего, вообще-то) и нетерпеливо дергающаяся набухшая плоть, плохо пиздец. Настолько, черт плохо, что детские хныки из груди тяжело вздымающейся и горящий лавой, что желает вырваться наружу как можно скорее, низ живота. Дразнит, сука… Чонгук прикрывает глаза, облизывается. Считает до, черт, десяти, пытается привести дыхание в норму и… просто потерпеть, ведь знает: Ким Тэхен, следящий за каждым его действием внимательно, сам долго не продержится. Его максимумом когда-то стало заветное для обоих одинадцать, сейчас же… Один. Два. Три. Четыре. Пять. …шесть… Пульсирующий член врывается в него одновременно до головокружения неожиданно и вместе с тем ожидаемо, но от этого не менее… охуенно, блять… Чон широко распахивает глаза в унисон незамедлительному грубому толчку глубоко внутрь. Хрипло смеется, смешивая полоумное хихиканье с задушенными грудными стонами из самых глубин. На самом деле, у него уже затекли сильно руки и ноги, а само положение его тела — не самое лучшее, ибо он до скрежета тех же кожаных наручников хочет видеть. То, как его тело плотно и словно единый организм сливается с тэхеновым. Или же хотя бы то, как толстая венистая плоть пропадает в нем. Это, черт, самое эстетичное и ценное для Чонгука во времена их сумасшедшего соития. А сейчас Тэхен его шанса зрительно получить оргазм лешил. Но, блять, в данный момент, когда чужая головка плотно упирается в нужную точку, единственное, чего Чону хочется, это расцеловать своего любовника. Каждую его клеточку, потому что хорошо, сука, так, что гребанные звезды перед глазами и фейерверки где-то под ребрами. Чонгуку лучше. Лучше, чем было когда-либо прежде. И этому способствует все: каждый новый резкий толчок, трение грубой кожи к коже запястий и щиколоток, жалкий скулеж кровати под тяжестью двух сошедших с ума тел, и собственные нескончаемые стоны, смешавшиеся с теми, что на пару тональностей ниже и отдаются мурашками от шеи до самых конечностей. Чонгуку лучше. Лучше, чем было когда-либо прежде. Когда Тэхен двигается в нем по-животному грубо, втрахивая в кровать и до тупой боли сжимая его предплечья своими невозможными пальцами. Которые, блять, будто услышав, в тот же миг спускаются к соскам, сжимают их, пока их братья пробираются… ниже…ниже…твою мать, присоединяясь к толстому члену, трахая в такт, грубо, властно, проезжаясь ногтями по чувствительным стенкам, царапая их, и…трахают, трахают, трахают… Чонгуку лучше… Лучше, чем было когда-либо прежде. Когда его тело подпрыгивает с каждым рваным толчком, а собственное возбуждение влажно шлепается о напряженные мышцы живота, чтобы в какой-то момент оказаться зажатым плотно между двумя телами. Когда влажный язык его мужчины как-то слишком особенно, в контраст грубым движениям бедер, проезжается по кровоточащей ранке формы бесконечности… именно там, где, мать вашу, сердце. Чонгуку лучше. Когда движения пальцев и таза внизу не прекращаются, как и собственные стоны, смешанные с теми, что на пару тональностей ниже, а горячие губы, отстранившись от давно уже забытой им самим ранки спускаются, обхватывая затвердевший сосок. Ему хорошо, до ебучих звездочек хорошо, и в этот самый момент он понимает, что… …блять… Теплая струя вырывается вязкой пружиной вместе с громким криком на двоих, пачкает им обоим животы, ему — также меж ягодиц. Ему лучше… Это он понимает тогда, когда, отогнав слепость от глаз и кое-как выровняв дыхание, поворачивает голову к тяжело дышащему Киму, улыбается лукаво и выдает свое: — Еще разок, папочка…?