majalis calor

***

      Кэйа тихо вздыхает, возвращаясь в Мондштадт поздним вечером. Рядом за руку вниз его тянет малышка Кли, которая не даёт полностью уйти в себя, зацепившись взглядом за сиротливо лежащую в ладони светяшку — единственный цветок, который удалось урвать из цепких ручонок девочки. В любом случае, ему совсем не жалко — Кли была счастлива и довольна неаккуратно сплетённым — зато своими руками! Совсем-совсем без помощи! — венком из ветряных астр и, как раз-таки, светяшек, который теперь покоился на светлой макушке вместо привычного берета (и Кэйа был уверен — берет вернётся на своё законное место сразу же, как только венок коснётся головы Джинн).       То было тридцатое апреля и Альберих предпочёл бы совсем не выползать из казарм. День не задался с самого утра, начавшись с пробуждения позже обычного. И ладно если бы просто проспал на полчаса дольше и проснулся счастливый в прекрасном состоянии — так нет! Вроде не пил за день до, а проснулся как после мощной попойки — с невероятно сильно долбящей болью в голове и колющей сухостью во рту, обводя затуманенным взглядом собственную комнату в попытках понять что он такое, где находится и что было вчера. Причины такому состоянию с утра пораньше Кэйа так и не нашёл. Всё, что он смог найти — сплошная бумажная работа в ордене, никаких поручений. Джинн, конечно, была готова извиняться за это весь ближайший день, на что пришлось только вздохнуть, снисходительно улыбаясь и успокоить магистра, говоря что её вины в этом нет и даже Ордену Бездны нужно иногда немного сбавить активность и перестроиться, после принимая плотную стопку бумаг — часть магистерской работы. Альберих никогда не любил все эти бумаги да, но пару раз в месяц можно было и потерпеть, верно? Не так уж это и сложно.       Однако немножко не рассчитал. Оказывается, сложно. Солнце потихоньку клонилось к закату, когда рука практически перестала функционировать, а мозг отказывался обрабатывать какую-либо информацию. Оставалось только сверлить пустым взглядом стену напротив, находясь где-то в другом измерении. Тело требовало движения, а как-то восполнить эту потребность в маленьком кабинете не выйдет. Исчезающей мыслью проскользнула лишь одна просьба, посланная куда-то выше — «пожалуйста, прервите мои страдания и дайте повод выйти отсюда».       И, кажется, никогда не верующий Кэйа всё же уверовал, когда в исполнение его немой мольбы дверь резко распахнулась, пропуская внутрь маленький огненный ураганчик, принёсший с собой жар и яркую искру — Кли. Она что-то пискнула о том, что «тётя Джинн сейчас очень-очень занята и поэтому отправила меня к тебе!», зовя за собой — подальше от осточертевшего ордена и морально давящего кабинета и Альберих не мог отказать, черезчур резко — от радости — опуская в чернильницу соколиное перо и подрываясь с места.       На самом деле изначально он и планировал весь день провести в окрестностях Мондштдта, разгоняя лагеря хиличурлов и фривольных магов Бездны, а вечером… вечером заглянуть в таверну только для того, чтобы возложить на стойку перед одним хмурым барменом букет светяшки, после быстро пропадая из таверны, уходя как можно дальше от этого места. То было тридцатое апреля — день рождения его дорогого названого братца, и забыть об этом Кэйа не в силах. Да и не так уж и сложно раз в год со всей своей искренностью обратиться к человеку, что дорог и по сей день, да? Абсолютно так.       Ай, нет. Снова не рассчитал. Это очень сложно. Альберих мнётся у дверей «Доли англелов» уже не первую минуту, сомневаясь, стоит ли вообще заходить сегодня. Кли убежала к зданию Ордо Фавониус уже достаточно давно и Кэйа чувствовал себя так, будто потерял последнюю свою опору, благодаря которой ещё держал на плаву мысль о том, что не может всё сегодня быть так плохо и поздравить Дилюка не будет лишним. Теперь всё не представлялось настолько оптимистичным, на секунду даже сделалось страшно за собственную сохранность — неизвестно что невзлюбивший брата Рагнвиндр может сделать. Альберих вздыхает, раздражаясь со своих мыслей: в самом деле, в первый раз что ли?! Он далеко не впервые вот так идёт к Дилюку, готовый хоть всю душу перед ним вывернуть, знает уже все реакции и эмоции, отличает степени дилючьей раздражённости… тем более сейчас требуется только положить на стойку одну единственную светяшку на стойку, поздравить как можно более искренно, да свалить в туманность ночи — никакого лишнего анализа, лишнего взгляда, да даже лишнего, мать его, вздоха. Всё чётко, по спланированному сценарию и всё будет нормально. Последний раз вздохнув, Кэйа толкает дверь и светяшка протестующе звенит в руке, потревоженная колебанием воздуха.       В таверне неожиданно тихо, людей почти нет. Ну конечно, пришёл почти под закрытие, чего он ещё ожидал? Всё, что сейчас было важно — наличие за стойкой Дилюка, что устало сжал переносицу пальцами только увидев надоедливого капитана. Альберих тянет улыбку, очень сильно надеясь, что это именно улыбка — нежная и тёплая, идущая от самого сердца — а не оскал, ухмылка, да что угодно, Архонты! Нельзя подкрепить мысль Рагнаиндра о том, что это всё — одна большая издёвка и попытка задеть его — иначе смерть. Кэйа сглатывает, подходит ближе к стойке и чувствует как уголки губ нервно дёрнулись.       — Привет, — капитан растягивает гласные намеренно — главное показать абсолютное спокойствие, будто бы он и не готовился к этому шагу по ощущениям, всю свою грешную жизнь.       — Если бы ты знал, как я надеялся не увидеть тебя сегодня вообще, — Дилюк раздражённо фыркает, отводит взгляд, лишь бы не смотреть на бывшего брата — боиться не сдержаться и всё-таки сломать ему лицо.       — Ну-ну, Дилюк, не будь таким колючим, серьёзно. Я всего на минуту, — Кэйа поднимает руку в примирительном жесте — вторую, со светяшкой, держит за спиной, — и не сдерживает тихого нервного смешка.       Дилюк вздыхает:       — Я жду, — и Кэйино сердце поопускает удар, не в силах выдержать этот тон, не располагающий к душевному разговору. Сам Рагнвиндр всё же бросает на брата взгляд и поддаётся ступору, не понимая таких усердных попыток быть хоть сколько-нибудь настоящим. Альберих ловит момент ступора и быстро опускает на стойку цветок, что держал за спиной всё это время. Тот тихонько звенит в ответ и бросает кроткие голубые блики на дубовую поверхность.       — С днём рождения, братец, — тихо, настолько, чтобы только Дилюк услышал, произносит Кэйа и уже через пару секунд исчезает за дверью так, будто его никогда и не было здесь, напоследок лишь бросает глубокий печальный взгляд и слабую улыбку. А Дилюк неверяще берёт со стойки одинокую светяшку, приветливо звякнувшую ему в ответ на касание, и смотрит. Смотрит ошеломлённо, старается обработать произошедшее, понять в чём подвох — Кэйа ведь тот ещё плут, это точно часть его какой-то очередной «гениальной» мысли, да? Так ведь.? Ну не может он просто так подойти и максимально — насколько позволяла отодвинутая в сторону привычка прятать свою искреннюю личину под слоями масок — по-настоящему, без тени подвоха, просто поздравить, да ещё и перед уходом посмотреть так, будто эта встреча была последней…       Это явно был именно Кэйа. Не тот павлинистый капитан кавалерии, к которому обращаются через «сэр», по имени и фамилии, а Кэйа, которого Дилюк знал бóльшую часть своей жизни, которого когда-то поклялся защищать от всего злого мира. Тот Кэйа, которого Дилюк… любил? Возможно. В любом случае это был его Кэйа и мозг, почему-то, отказывался это воспринимать. Сердце бьётся бешеной птицей и где-то внутри теплеет и начинает гореть желание отыскать брата, не важно как далеко он успел оказаться пока Дилюк переживал из секунды в секунду последние моменты этой встречи. Рагнвиндр бережно прячет сияние цветка во внутренний карман сюртука с левой стороны, — к сердцу поближе — выпроваживает последних засидевшихся алкашей, закрывает таверну и оглядывает пустые улицы, слабо освещённые фонарями: возможно, половину этой ночи придётся провести на ногах и в поисках.       Альберих обнаруживается в самом неожиданном месте: на главной колокольне собора Барбатоса. И лишь одним Архонтам известно почему он не выбрал место безопаснее и как Дилюк додумался проверить там. Но факт остаётся фактом — Кэйа найден, а Рагнвиндр… не имеет и малейшего понятия что говорить. Он видит как младший вздрагивает, чувствуя чужое присутствие, опасливо оборачивается через плечо и, кажется, напрягается сильнее, завидев Дилюка, но, всё же, двигается, освобождая пространство справа от себя, молча приглашая сесть рядом. И Дилюк, не в силах отказать, опускается рядом, так и не проронив ни слова, хотя надо что-то сказать — тишина между ними становится напряжённой. Кэйа делает тихий вдох.       — Прости, я не очень хорошо продумал свои действия, — осторожно произносит на выдохе и замолкает снова, предпринииая попытки вжаться в прохладную каменную плиту под ними, может даже пытаясь раствориться в ней. Альберих хотел бы сейчас видеть лицо Рагнвиндра, хоть малейшие эмоции, которые отражаются на нём. Лишь бы самому не додумывать его эмоции — не в пользу себе. Но увы, Кэйа оказался не самым умным человеком, подпустив к себе брата с правой стороны — собственной слепой зоны. Так он вообще не видел ни Дилюка, ни, соответственно, его эмоций и от этого внезапно стало тревожнее. Спокойнее становилось только от того, что Рагнвиндр тоже не видит Кэйиного лица, а следовательно не может понять в полной мере всё, что Альберих чувствует. Левым глазом Кэйа едва улавливает движение справа и немного не успевает даже дёрнуться, как в следующую секунду чувствует мягкое прикосновение к плечу и осторожные попытки в поглаживание. В ответ на это капитан непонимающе поворачивает голову, смотря на Рагнвиндра смесью растерянности и немого удивления и замирает, понимая, что старший смотрит на него пристально, но без тени уже привычного презрения. Этот взгляд… абсолютно мягкий, спокойный. Кэйа теряется окончательно. Ему непонятно для чего Дилюк здесь, почему смотрит на него так, будто они не проживают последствия собственного эгоизма уже четыре года, почему до сих пор не столкнул с этой чёртовой колокольни… Сердце бьётся неровно, пропуская удары. Рагнвиндр молчит ещё пару секунд, собираясь с мыслями.       — Всё в порядке, правда. Я… я очень тронут, спасибо… Однако ты мог не смотреть в последнюю секунду так, будто собираешься спрыгнуть с этой колокольни, — Дилюк произносит это и Кэйа боится, что ещё немного и он упадёт отсюда абсолютно случайно — каждое слово кружит голову.       — Да ладно, ты волнуешься за меня? — тон Альбериха привычно игривый, на что Рагнвиндр вздыхает — период искренности у Кэйи закончился, да?       — Абсолютно верно, — Дилюк роняет эту фразу абсолютно серьёзно, обещая себе, возможно, в шутку, но обещает, что если это не выбьет Кэйю из колеи, то он точно столкнёт отсюда этого павлина. На удивление, Альберих только двигается ближе, осторожно опуская голову на рагнвиндрово плечо, позволяя приобнять себя. Кэйа зажмуривается, пытаясь хоть сколько-нибудь унять головокружение. Дилюк видит это, но не сдерживается, осторожно продолжает, — ты последний по-настоящему близкий человек, который у меня остался, я не переживу, если потеряю и тебя тоже.       — Даже несмотря на то, что я ужасный и отвратительный предатель, осквернивший весь твой род своим появлением? — в груди что-то противно сжимается от собственных слов и Кэйа едва сдерживает всхлип. Дилюк рядом напрягается, выглядит чересчур болезненно от брошенных слов. Альберих уже жалеет о сказанном: мало ли, вдруг сейчас это разрушит такой хрупкий обретённый контакт?       — Архонты, Кэйа, — Рагнвиндр вздыхает и опускает взгляд на брата, — у нас будет достаточно времени, чтобы поговорить об этом, сейчас я просто хочу чтобы ты знал: я никогда не считал тебя настолько ужасным. Кроме той ночи. Однако на протяжении всех четырёх лет я очень сильно жалел о сказанном. И сейчас тоже жалею, — голос Дилюка звучит скорбно и пусто, и Альберих видит, как тяжело ему даются слова. И Кэйа просто готов разрыдаться и высказать всё, что на душе — от этого сдерживало только отсутствие алкоголя в крови. Кэйа силится сказать хоть что-то, но не может — ни одно слово на ум не приходит и единственная слезинка всё же скатывается по щеке, плюхаясь на камень под ними.       Апрель плавно перетёк в май и даже свободный ночной воздух стал теплее. Или так только кажется двум идиотам, что сидят в обнимку на колокольне собора и молчаливо зализывают душевные раны друг друга. Они обязательно поговорят обо всём, во всём разберуться, но чуточку позже — сейчас будет чересчур кощунственно прерывать хрупкую тишину ночи. Они сидят до самого рассвета, во время которого Кэйа смотрит только на Дилюка — потому что зачем смотреть на небесное тело, которое легко может ослепить и оставить без глаз совсем, когда есть свой личный рассвет? — после вместе спускаются с колокольни и долго-долго обнимаются под статует Барбатоса на главной площади, пока где-то там, за пределами их мира, просыпается озаряющийся солнцем и окутанный теплом вошедшего мая Мондштадт. Альберих что-то говорит о том, что работа всё ещё ждёт его, даже таким ранним утром, и Дилюк вынужден нехотя отступить, через секунду с удивлением наблюдая, как Кэйа вытаскивает из собственного уха серьгу и вкладывает в вытянутую по просьбе ладонь. Альберих не говорит ни слова в объяснение и, лишь игриво подмигнув на прощание, быстро исчезает в направлении орденского штаба, оставив Рагнвиндра в полном непонимании, с прижатой к сердцу серьгой, что всегда была самой ценной для Кэйи вещью.

***