Танец ненависти

POV Рейнхольд Никогда не понимал принципа чрезмерной открытости миру и навязанной новомодным обществом мысли – «не бойся быть собой». Те, кто показывают свое истинное лицо всем и каждому, не раздумывая о последствиях, мысленно погрязли в искусственном безопасном мире среди гуманных тепличных растений и активных позитивоблядей, чья жизнь никогда не порицалась обществом. Влияние, мстительность и злость – лучше защитные механизмы, позволившие мне добиться большего. Сделать то, чего я сам от себя не ожидал. Годами ранее я был слабохарактерным меланхоличным идиотом, не искавшим решения тяжелой ситуации, в которой оказался поневоле. В особенно паршивые деньки доводилось ощущать себя столь же беспомощным, как и раньше, но кто возьмется за мои рабочие проекты и управленческие процессы, пока я тщетно пытаюсь разрешить свои моральные дилеммы? Остается только кое-как собрать себя по частям и двигаться дальше. Не уверен, что мог бы подробно и без колебаний поведать обо всех своих трагичных воспоминаниях тем, кого привык называть близкими. Если это и происходит, то только в те моменты, когда я больше не в состоянии держаться из-за переполняющего фарша подавленных эмоций, либо забываюсь в наркотическом опьянении. Во втором случае могу выложить все что угодно с нелепой улыбкой на лице, потому что постигаю абстрактные пределы эйфории, и становится все равно, что меня когда-то там сломало или вынудило оскотиниться. Я могу многое, не считая необходимости переступить через прошлое. Временами зацикливаюсь на этом грустном фрикшоу протяженностью в несколько лет, каждый акт которого запомнил во всех мельчайших подробностях. И всякий раз будто проживаю все события заново. Безнадежно пытаясь понять, что со мной не так, всегда возвращаюсь к отправной точке, переосмысливая весь свой жизненный сценарий. Я начал осознавать происходящее, когда мне было четыре. Посетило то самое резкое и необъяснимое чувство, которое довелось испытать каждому в определенном возрасте. При внезапном включении в действительность я сидел в своей комнате, обложившись книгами. Как ни странно, все, что было изучено мной за период этого затяжного детского провала в памяти, закрепилось в голове так, словно я и до этого вполне себе осмысленно существовал. И если тогда я воспринимал обучение как то, что мне по-настоящему нравится, то уже через пару лет возненавидел его всей душой. Но у ребенка из влиятельной аристократической семьи, напичканного непрошенными советами и высокими ожиданиями, не может быть другого выбора, поэтому я ушел в учебу с головой. Не сказать, что это испортило мне жизнь, но во многом из-за помешательства на умственном труде с самого раннего возраста я был очень одинок и не искал других приоритетов. Как-то раз мои родители рассуждали о преимуществе умных личностей над «обыкновенной ведомой посредственностью». Что они имели ввиду, я понял позже, когда во время моего первого выхода в свет увидел, как какие-то застенчивые тупицы пресмыкаются перед ними. Признаться, меня это даже вдохновило, подкинув неплохой стимул к росту над собой. Я, мечтательный замкнутый малолетка, не имевший никаких социальных навыков, искренне захотел того же. Кстати говоря, сверстники показались мне мерзкими. В основном потому, что их интересы были до жути примитивными, а нрав – избалованным. Они думали, будто им все должны. И когда какое-нибудь очередное напыщенное графское чадо красочно рассказывало о своих последних интеллектуальных достижениях, тут же демонстрируя способности, а гости с отвратительными улыбками потакали его самовлюбленности, я невольно думал: «ну ты и сосунок, тебе сказать, во сколько лет я уже знал это в совершенстве?». Однако в высшем обществе не принято открыто оскорблять кого-либо, поэтому если мне и приходилось контактировать с ними, то только стиснув зубы от зашкаливающего внутреннего отвращения. У меня не было друзей. Знакомства через «не хочу», среди которых не нашлось ни одного человека, что мне хотелось бы считать другом до конца жизни. Основной круг общения – родители и доминиканский красный удав, которого мне однажды подарили на день рождения. Забавно, но тогда я считал, что в этой рептилии намного больше смысла, чем во всех моих знакомых. Я был готов возиться со своим питомцем часами напролет. Жаль, что он прожил всего три года. Касаемо родителей – с самого начала понимал, что отец меня ненавидит. Я почти ничего о нем не знал, но уважал и боялся лишний раз сказать что-то не то. На всех, кроме матери, он смотрел свысока. Я не стал исключением, что очень давило на меня. Как и обидные замечания в мой адрес, смысл которых я улавливал не сразу. Мать нередко проявляла ко мне строгость, но на тот момент она была единственной, в чьей искренности я нисколько не сомневался. Любил проводить свободное время с нею, любил молчаливо наблюдать за быстрыми движениями изящных рук, когда она исполняла на рояле сложные композиции собственного сочинения. Но одного наблюдения вскоре стало мало; я попросил ее научить и меня. Можно сказать, таким образом мы и сблизились. Лет до семи я мало знал о существовании «нечисти» - этим пренебрежительным термином обозначали всех, кто владел магическими способностями. И также не подозревал о том, что мои родители являются демонами. Они сами решили не просвещать меня в свои секреты, дожидаясь подходящего момента. Время этому пришло после того, как наш дом осадили охотники на «нечисть», которые давно видели их своей целью. Они напали и на меня. Тогда я почувствовал себя самым жалким и беззащитным существом. Все, что было в моих силах – убегать и отчаянно кидаться в них всем, что под руку попадется. Последнее даже звучит слишком рискованно, учитывая то, что они во всем превосходили меня, но здесь о себе дал знать принцип «слабоумия и отваги». Я бы точно умер, если бы отец не оказался рядом. Бесконечно благодарен ему за спасение, потому что тогда мне сдохнуть еще не хотелось. Поскольку нападение выдалось тихим и подлым, а после того, как все закончилось, тела охотников были сожжены, этот случай остался нашей общей тайной. То, что я отличался от родителей, никак меня не отталкивало, и я пообещал, что никогда их не выдам. Со временем погрузился в изучение магической теоретики, хотя и не мог ничего практиковать. Узнал о том, что существуют альтернативные миры. Словами не передать того, как велико было мое желание увидеть и изучить другую реальность. Родители не одобряли мой интерес, считая, что для обычного человека это слишком опасно, и я не останусь в живых, если решусь устремиться к реальности далеких вселенных. Чтобы я не чувствовал себя слабым, отец помог мне овладеть огнестрельным оружием. Я знал, что никогда не услышу от него похвалы. Он ограничился кратким «ты быстро учишься». Со временем начал замечать, что ему безразлична любая моя деятельность (а я никогда не переставал чему-то учиться, потому что мне хотелось быть похожим на него). Причина его равнодушия крылась в одном: он был глубоко разочарован моей человеческой сущностью. Это заставило меня решительно отдалиться. С одной стороны, его можно понять, ведь, как я узнал с рассказов матери, ему всю жизнь приходилось идти против людей. Родственников по отцовской линии у меня просто-напросто не было, так как их безжалостно истребили агенты. Всех до единого. С другой же, бесконечно обижало и злило то, что даже в собственном ребенке он видел будущего предателя и изверга, который однажды захочет прикончить его. Когда отец впал в двухлетнюю кому после очередного сражения, обиды забылись. Или же я просто пытался быть сочувствующим, так как он был важной фигурой в моей жизни (что отмечаю с иронией, конечно же, потому что прежде всего я видел его авторитетом, внушающим страх). Мать не могла его бросить. Так же, как и она, я чувствовал себя бессильным в этой ситуации, и был способен лишь сопереживать. До этого случая возникали мысли о том, что их брак – чистая формальность. Я не припоминаю, чтобы они открыто проявляли друг к другу чувства в моем присутствии. В эти тяжелые для нее два года я понял, что, возможно, никто не будет любить его так же сильно, и был восхищен этой преданностью. Когда отец очнулся, он впервые обнял меня. Я не поверил в действительность произошедшего, как и в то, что этими же руками он может спокойно убить кого-либо. В тот момент сердце сжалось от неожиданности, и этими мягкими объятиями он дал ложную надежду на то, что однажды признает меня. Все детство я провел как истинное чахлое доморощенное создание и редко выходил в люди. Лишь к тринадцати годам начал чаще выбираться за пределы поместья. В будние дни появлялся в гимназии, так как последние годы обучения были очень важны. Никто не отрицал моей гениальности, кроме родителей. Они всегда считали, что не существует ничего совершенного, и всю жизнь нужно без устали стремиться к тому, что помогает тебе стать лучше. Но мысли о том, что я недостаточно хорош, давили не так, как окружение. Я понял, что не особо люблю людей. Все мои симпатии – отдельная история. Очевидно, вестись на внешнюю привлекательность – плохая идея; именно поэтому я наблюдал за всеми приглянувшимися личностями издалека, не ища повода заговорить с ними. Я словно боялся разочароваться, или разочаровать их. Это чертовски глупо. Те, кто решались завести диалог первыми, мало меня интересовали. Можно обвинить меня в том, что я был слишком высокого о себе мнения, но любое общество с каждым годом казалось более невыносимым. А еще в этот жизненный период я начал думать, что когда-нибудь действительно убью отца, который начал раздражать меня одним своим присутствием. Хорошо, что у него куча задач и десятки резиденций в разных точках мира. Иногда он надолго уезжал по делам, о которых никогда никому не докладывал. Наши диалоги были все так же натянуты, и я уже старался избегать общения с ним, потому что мы могли закуситься по любому поводу. Однажды, когда мое терпение кончилось, я наконец открыто заявил, что меня бесит его надменное равнодушие, прикрытое будничными вопросами. Он ответил, что с самого моего рождения не хотел привязываться ко мне, потому что я – человек, а он уважает только выдающихся людей, сделавших что-то значимое для общества. Я знал, что на этом все не заканчивается, и он, будучи в бешенстве, выпалил первую пришедшую на ум причину, но так было положено начало моей самоненависти, и так мне самым прямым образом намекнули, что моя жизнь не имеет ценности, пока я не докажу обратного внушительными успехами, способными пробудить зависть у окружения. Моя участь и вправду была незавидна, но принимать клеймо «жалкого человека с короткой жизнью» я не собирался. Пусть я и был раздавлен, словно червяк, но хотел, чтобы он посмотрел на меня через несколько лет и охуел от того, на что бывает способен «всего лишь» человек. К сожалению, реальность распорядилась немного иначе. К моменту поступления в академию мой пылкий энтузиазм был утрачен, и я видел лишь один путь развития: углубленное изучение того, что мне по итогу не пригодится, либо в скором времени вызовет отвращение; беспечное прожигание денег, ощущение глубокой старости притом, что мне всего пятнадцать; и затем, когда пойму, что больше не могу вести настолько пустую и бессмысленную жизнь, возможно, утоплюсь в Эльбе или повешусь. Смутно помню те депрессивные времена, когда казалось, что все валится из рук, и каждый день до безумия был похож на предыдущий. Последующие несколько лет приходилось держать лицо, пока сами знаете кто доказывал мне, что мои стремления – это несерьезно, и у меня ничего не выйдет. Существовала и крошечная жизнь вне учебных забот, но она также не пестрела разнообразием. Порой я вынужденно посещал эти ужасные светские кутежи, где из раза в раз боролся с желанием заговорить на языке пассивной агрессии с некоторыми личностями. Приходилось заводить неинтересные знакомства, если кто-то проявлял внимание ко мне. За несколько лет моей понурой подростковой жизни никто никогда не смотрел на меня косо, обо мне не толкали сплетен, я не ввязался ни в одну дуэль, ни разу не напился на грандиозном мероприятии. Моя юность во многом выдалась ужасно скучной ввиду замкнутости и банального нежелания быть частью счастливого общества изнеженных благами пьяниц, с удовольствием смакующих свою лучшую роскошную жизнь. И вот, когда я вновь пожалел о том, что не притворился больным, чтобы не пойти на очередное мероприятие, вдруг заметил, как в течение одного безыдейного диалога с непримечательными знакомыми за мной увлеченно наблюдают близнецы – парень и девушка, которых я видел уже не впервые за вечер. Не успел я обратить на это внимание, как они присоединились к разговору и полностью перетянули внимание на себя, но никто не стал возражать. Их харизма безнадежно очаровывала каждого. Я был немогословен, потому что пожирал их глазами, сам того не хотя. И они это заметили, черт возьми. Когда компания разошлась, а я вышел прогуляться в одиночестве, они перехватили меня в саду, и мы долго-долго бродили из конца в конец, обсуждая различные темы. Поверить не мог, что нашел людей, с которыми у меня было так много общего. Всегда сторонился словоохотливых и позитивных ботлунов, любящих посплетничать, но от чего-то они показались мне особенными. Под конец мероприятия близнецы предложили поехать к ним домой, и только в этот момент представились мне. Не сказав никому ни слова, мы покинули снобистскую вечеринку. В ту же ночь напились и переспали втроем. Я помнил происходящее кусками, и нет, это была не моя инициатива; но я солгу, если скажу, что не испытал восторга. Подумав, что они расценивали меня как одноразку и больше не захотят иметь со мной что-то общее, наутро я начал собираться домой. К удивлению, оба признались в том, что давно искали кого-то вроде меня, и потому не хотят так просто отпускать. Поскольку я не видел причин отказываться, с тех пор мы начали встречаться. Каким бы опрометчивым и странным не казалось это решение, с самой первой встречи я был уверен в том, что они изменят мою жизнь. И это случилось. Короткие, но запоминающиеся путешествия, тихие вечера, проведенные вместе вдали от рутины и праздной суеты, и, наконец, ощущение, что я кому-то по-настоящему нужен. Благодаря ним чувство одиночества сошло на нет. Это была какая-то утопия; я слишком любил их, чтобы думать о внезапных неприятностях. До этих отношений даже не знал, что это значит, когда люди становятся смыслом жизни, и считал любую привязанность слабостью. Годы, проведенные с ними, отрывали меня от всего удручающего. Никто так и не узнал, что мы были друг для друга чем-то большим, чем просто друзья. К несчастью, именно в ту пору, когда я был уверен, что этому союзу не страшны никакие преграды, близнецов похитил и убил каннибал. Их истерзанные тела нашли спустя несколько дней после начала расследования. Я, как жертвенный сентиментальный идиот из классического романа, думал только о том, что хочу уйти из жизни вслед за ними. А если серьезно, то у меня не было сил даже просто на то, чтобы встать с кровати. Тогда я приучился пересиливать себя. «Ну соберись ты, уродище, каждый день кто-то умирает, каждый день чьи-то близкие терзаются чувством утраты» - говорил я самому себе. Ужасный способ мотивации. Их образы не покидали сознания ни на минуту. А я будто и не искал способа забыться, погружаясь в глубину депрессивных мыслей. Пока в один прекрасный момент не решил, что гнетущие воспоминания нужно было вытеснять другими ощущениями. Длительная учеба в академии подошла к концу. Я окончил ее на пару лет раньше, как и гимназию. В свои девятнадцать все еще не знал, что делать дальше, хотя у меня было немалое количество возможностей. В итоге не придумал ничего лучше, чем взять перерыв, отправившись в путешествие по близлежащим странам. Мне было непринципиально, куда ехать, потому что я все еще ничего не хотел. Но слабая надежда на новые впечатления и на то, что я вновь оживу, не отпускала. Увы, вместо осуществления высоких целей и обретения внутренней гармонии я ударился в пьянство и безрассудство. Непродолжительные, ничего не значащие интрижки, похожие на стычку двух инфантилов, могли скрасить мое одиночество на первые пару недель. Вплоть до того момента, пока на меня не начинали кричать, утверждая, что я не такой как раньше, и пороть прочую драматичную чушь. Уже не вспомню, сколько у меня было безмозглых партнеров. И я ничуть не сожалею: вряд ли их чувства можно было считать хоть сколько-нибудь настоящими. Где бы я ни был, меня не восхищали оживленные улицы, величественные исторические здания и десятки красивых мест, а идя после кутежа по улице в ночи, и чувствуя, как куртизанка хватает меня под руку, начиная флиртовать, я мог без колебаний ответить взаимностью. Просыпаясь в борделе или комнате сомнительного отеля, где решил остановиться, чувствовал, как разбитость и душевная пустота сковывают меня на физическом уровне. За все то время, что я находился вдали от родного города, поддерживал связь только с матерью, обмениваясь с ней письмами. В последнее время она стала более мрачной и замкнутой; это ощущалось даже через сухое повествование в письмах, и я не знал, что было тому причиной. От прямых вопросов она уходила. Вернувшись, я выглядел не как отдохнувший счастливый человек, повидавший много нового, а как утонувший в самоугнетении потерянный кретин. Не было никого, кто мог бы приободрить, сказав, что искать себя можно хоть всю жизнь. Не было, потому что я никого так и не подпустил к себе, так и не попытался кому-нибудь довериться, продолжая предаваться горю от гибели единственных любимых людей. Испытывая чувство вины за то, как много времени потратил на самобичевание, в двадцать один год решил начать хоть чем-нибудь заниматься и добился должности преподавателя в университете. Вел политологию и философию. На философской кафедре обнаружилось на удивление много пустоголовых студентов; видимо, считали, что пошли по легкому пути. Когда в них просыпалось вдохновение на пакости или слухи обо мне, во внеучебные часы я веселил себя тем, что проводил с каждым таким индивидом краткую дипломатичную беседу. Всегда приятно косвенно унизить какого-нибудь засранца, поверившего во вседозволенность. Некоторые обожали меня слушать, а некоторые ненавидели либо из-за личной неприязни, либо просто потому, что хотели ненавидеть. Я по-прежнему держался в обществе отстраненно, поддерживая лояльное общение, если того требовали обстоятельства. Не сказать, что все наладилось, но многое изменилось. Кроме периодического желания лечь на пол и рыдать от бессилия и одиночества. Но хотя бы одна цель выполнена – в моем графике не осталось на это времени. По крайней мере, в новом поместье было ужасно одиноко – я переехал сюда примерно год спустя. Здесь меня никто не ждал, никто не действовал на нервы. Только тишина, размеренность и комфорт. Внушив себе, что началась новая эра моей жизни, старался всячески разнообразить свои будни, брался за что-то новое и старался больше контактировать с людьми. К двадцати семи у меня состоялась еще пара-тройка отношений. Не знаю, связано ли это как-то с тем, что я наконец-то достаточно поумнел, чтобы перестать играть чужими чувствами для развлечения, но однажды решил прекратить и идти по жизни в гордом одиночестве, потому что все мои романтические связи сначала затуманивали разум, а затем способствовали развитию тяги к убийству. В первой половине нового учебного года в университет прибыло несколько новых педагогов. Я не мог не обратить внимания на Вильгельма Хейса – преподавателя по ботанике. Он был дьявольски привлекателен. Однажды я внезапно осознал, что не могу долго смотреть ему в глаза. «Что за дела? Приди в себя, тебе ведь уже не пятнадцать» – говорил себе я, при этом прекрасно понимая, что ничем не перекрою возникшую симпатию. Он также наблюдал за мной издалека. Хотелось заговорить с ним, но я не мог выбрать нужного момента, и не имел достаточной уверенности. До смерти неловко начинать диалог с тем, кто мне ужасно нравится. На мое счастье, эти дилеммы не испытывали меня слишком долго. Как-то раз после занятий я сидел в пустующей библиотеке, и стоило мне случайно оторвать взгляд от книги, как я встретился с любопытствующими блекло-серыми глазами Хейса. Ненавижу улыбаться, но в этот момент был не в силах сдерживать себя. Становится немного стыдно, несмотря на то, что улыбка едва заметна. Не теряя времени, он представляется и протягивает руку. Наши ладони соприкасаются на мгновение. «Приятно ли познакомиться, это я решу потом» - самонадеянно говорю я, хотя, очевидно, взгляд меня выдает. Дальше начинаю рассказывать какую-то чушь о себе, но его это ничуть не отталкивает. Мы сдержанно беседуем, и я всеми силами стараюсь не показывать того, как сильно заинтересован в нем. А на деле приятно терзался чувством, будто ждал нашей встречи всю гребаную жизнь. Нам потребовалось не так уж и много времени для того, чтобы сблизиться. Вильгельм стал единственным, кому я готов был посвятить все свое свободное время, и единственным, о ком я думал перед тем, как заснуть, из-за чего, кстати, спал всего по три часа, но это неважно, потому что к тому времени он был равносилен для меня смыслу жизни, как бы я ни пытался этого отрицать ранее. Мы чаще проводили время вместе, чаще говорили по душам. Его внимание растапливало мое сердце. Прошел месяц, и я не успел осознать, каким образом от интеллигентной сдержанности мы перешли к шуткам, похожим на неадекватный флирт. С каждым разом я больше сомневался в том, что это всего лишь шутки, и порой сам переставал контролировать то, о чем говорю. А в один момент, когда он настойчиво приобнял меня за плечи (никогда не видел, чтобы он допускал длительных прикосновений с кем-либо еще), я понял, что теряю способность здраво мыслить. Если раньше я чувствовал себя загнанным в угол, стоило только нашим взглядам пересечься, то на данном этапе нашего общения меня вряд ли уже могло что-то смутить, и, кажется, порой я сам позволял себе слишком много, поддаваясь его заигрываниям. Прошло еще немного времени. Я на полном серьезе подумывал о том, чтобы сделать первый шаг, откровенно признавшись в чувствах. Они не были похожи на временную тоску по чьему-то страстному вниманию; скорее уж на одержимость во всех смыслах. На одержимость, которая подталкивала к самым отчаянным и грязным мыслям. В один прекрасный вечер мы сидели у меня дома, работая над горами документов и параллельно разговаривая обо всем, что только может прийти в голову двум занудствующим академикам. В какой-то момент я теряю нить разговора, начинаю пялиться на него так же откровенно, как и он на меня несколько недель назад. Чтобы ненадолго отвлечься от рутинной работы, Вильгельм встает, проходится вдоль кабинета, после чего опирается о рабочий стол, и, переведя внимание на меня, просит передать бумаги. «А что мне за это будет?» - слова срываются с языка сами. Он настойчиво повторяет мое имя несколько раз, пока я игнорирую просьбу, прожигая его взглядом, и под конец дает волю легкому возмущению. Я начинаю с привычных нам дерьмовых пикап-фразочек, но не намерен злоупотреблять этим на сей раз. Меня быстро перестает занимать наш короткий разговор. Я надвигаюсь на Вильгельма, чувствуя, как он становится беспомощным из-за потери самоконтроля. Спустя мгновение наши лица так неприлично близки, я смотрю в леденящие душу прекрасные глаза и совершенно не обдумываю того, что хочу сказать – мои действия говорят за меня. Стоило мне подумать о том, что я отдал бы все без остатка за эти прикосновения, как он доверительно прижимает мое тело к себе, и я чувствую его руки на заднице, что уже гарантирует мне полный успех. Может, настойчивая просьба «трахнуть меня эпично» была не совсем эффектной, но это не лишает момента красочности и важности. Иногда он вел себя так застенчиво, будто впервые осознает свою способность проявлять искренние эмоции. Теперь я даже не допускал мыслей о том, что смогу отказаться от того, что связывает меня с любимым человеком. Я всегда твердил себе, что так привязываться довольно опасно. Возвращался к этому принципу, когда речь заходила о нашем прошлом. Вильгельм рассказывал о своем детстве, о своей семье и любимых местах, в которых он побывал, и от него точно не укрылось то, что я становлюсь немногословным в таких случаях. Может, мне хотелось сказать ему, как убого и бесцельно я жил вплоть до нашей встречи, может, было все равно, что когда-нибудь он решит использовать это против меня, но каждый раз что-то останавливало. Оправдание «я слишком люблю тебя, чтобы грузить своими безыдейными драмами» звучит неубедительно и внушает мне самому чувство вины за то, что я недостаточно искренен с человеком, который готов открыться мне без раздумий. Но Вильгельм все понимает, и это бесценно. Я дико сожалел, что из-за своей скованности не смогу сделать его счастливым в той мере, в которой он этого заслуживает. Еще со дня моего переезда общение с родителями сошло на «нет». Мы могли пересечься пару раз за год на каких-нибудь мероприятиях, побеседовать, иногда – сухо, как и всегда, а иногда – так притворно, словно успели соскучиться друг по другу. Ни писем, ни визитов. Да, все было очень плохо. И стало еще хуже, когда в течение одной из наших редких встреч мать спросила у меня про Вильгельма. Она была холодна и как будто разочарована, а последними ее словами в тот вечер было предостережение о том, что он очень опасен, и мне лучше отдалиться от него, пока не поздно. Закидав ее множественными вопросами, я не получил никакой конкретики. Это настораживало, но я не стал предпринимать попыток добиться ясности. Я не обсуждал этого с Вильгельмом, потому что считал себе непозволительным такое недоверие к нему. До сих пор не знаю, как лучше было бы поступить в этой ситуации. Наши отношения длятся уже больше года, и я стараюсь убедить себя в том, что могут найтись тысячи других сомнительных поводов считать его опасным. Тщетно пытаюсь похоронить в себе эти опасения. Вот только они оживают вновь, когда Вильгельм внезапно сообщает, что ему нужно уехать на неопределенное время в другую страну, без возможности поддерживать со мной связь. Отказываясь уточнять, куда именно направляется, он обещает, что обязательно вернется, что его дела не затянутся, и я надеюсь на это, но чувствую, как моя жизнь снова скатывается в пропасть пустоты, пока мы говорим в последний раз перед его отъездом. Можно сколько угодно упрекать меня в том, что я слишком сентиментален, раз временная разлука вгоняет меня в упадочное настроение, но я ничего не мог с собой поделать. Следующие несколько месяцев я ощущал, как теряю самообладание, и все, кого я вижу на постоянной основе в силу неизбежности, замечают это, спрашивая, что меня удручает, при этом отмечая, что я выгляжу больным. В действительности они плевать хотели на мои огорчения, поэтому я никого не удостаивал ответом. Они заинтересованы в моих проблемах лишь потому, что привыкли делать акцент на плохом. Увидев того, кто разумом постоянно находится на каком-то неведомом празднике жизни, они и бровью не поведут. Чтобы избежать лишних вопросов, я мог бы поступить так же, но прикрывать страдания актерски-хорошим настроем – так глупо и омерзительно; никогда не делал подобного и не собирался. Достаточно того, что я могу быть откровенным наедине с самим собой, и никто не залезет мне в голову. Никто не залезет мне в голову, но это не означает, что мои худшие опасения не могут оправдаться. В один из уединенных вечеров ко мне явился отец, несколько дней назад попросивший встречи. Его одичалый взгляд в сочетании с безразличным выражением лица не предвещал ничего хорошего. Без лишних слов он выкладывает на стол какие-то документы и стальным тоном произносит: «В этих документах ты узнаешь кое-что интересное о Вильгельме Хейсе. Слышал, он для тебя многое значит». Меня тут же поглощает чувство страха. С давних пор я убеждал себя в том, что больше склонен ненавидеть его, чем бояться, но в тот момент мне стало по-настоящему страшно, ведь я ничего не знаю о его намерениях. В ярости он всегда действовал непредсказуемо. Собравшись с мыслями, быстро пробегаюсь глазами по бумагам под его немым наблюдением. То были биографические данные Вильгельма, где также указывалось, что по происхождению он является потомственным ведьмаком. Там же зафиксировано число совершенных им убийств, и самое главное – информация о членстве в организации, занимающейся истреблением «нечисти». Следующий файл – параметры миссии, согласно которым он должен был сблизиться со мной, чтобы таким образом узнать любую полезную информацию об отце. И затем – ликвидировать его. Я отрываю пустой взгляд от этого проклятого досье. Отца начинает раздражать моя жалкая попытка справиться с эмоциями, и вот он уже сквозь шипение говорит, какой я никчемный и безмозглый, раз не отдаю себе отчета в том, кому доверять, и позволяю так легко пользоваться собой. По лицу скатываются слезы, а мне уже и не стыдно. Я смотрю куда-то сквозь него, не двигаясь, потому что меня ломает изнутри бесчисленное количество раз. Пока он гневно называет меня ничтожеством и отрицает мое право на жизнь, я ощущаю свою моральную смерть, но не из-за его слов, потому что это чистая правда, а из-за того, что в памяти промелькнуло последнее, самое важное для меня обещание, в которое я поверил больше, чем в самого себя когда-либо. Вильгельм уже не вернется, и искать его самостоятельно просто бессмысленно. Отец резко встает из-за стола, собираясь уходить, и только фраза «я найду этого правительственного пса, чтобы обеспечить ему самую жалкую смерть» заставляет меня вновь вернуться к происходящему. Я следую за ним, крича, что он не посмеет этого сделать. Потому что даже если Вильгельм поступил со мной подло, даже если он подверг опасности моих родных, я ни за что не пожелал бы его смерти. Иду на звук его быстрых яростных шагов, уже ничего не видя перед собой, и слова отчаяния бесконтрольно сыплются с моих губ. До тех пор, пока меня не хватают за горло. Затем отец прижал меня к стене, и медленно, громким шепотом процедил сквозь клыки следующее: «Если ты так сильно любишь ведьмака, то я наполню ужасными мучениями сначала его жизнь, а затем и твою». Он отбрасывает меня в сторону, как тряпичную куклу, и скрывается за дверью, напоследок окинув взглядом, наполненным хладнокровной злобой. Колким и свирепствующим, как никогда раньше. Он всю жизнь презирал меня, но не так сильно, как в тот вечер. Было безразлично, что он собирается со мной сделать. И если секундами ранее я готов был ненавидеть всех вокруг, то сейчас ненавижу только себя. После бессонной ночи чувствую, что уже не могу ни заставить себя вернуться к делам, ни найти хотя бы одну причину для того, чтобы продолжать свое существование. Моя жизнь была пустой с самого начала. Я ненавидел весь мир так, словно возвысил себя над ним, ненавидел, потому что не понимал окружающих, а окружающие – меня, все время снисходительно слушая и притворяясь, что я им правда интересен. Изредка встречая на пути тех, кто принимал меня и любил по-настоящему, я не ценил этого, не говорил самого важного, не думал о последствиях. Временами вел себя беспечно и несправедливо по отношению к ним. Из всех, кто был со мной рядом, Вильгельм стал единственным, кто смог заставить меня забыть о желании исчезнуть, и только он понимал меня как никто другой. Я не знал, любил ли он меня на самом деле, но правительственный агент вряд ли может что-то чувствовать к человеку, являющемуся всего лишь условием миссии. Если его убьют, то мне точно не захочется об этом знать, потому что, несмотря на безысходность ситуации, я не хочу отрицать того, что он безгранично дорог мне. Если его убьют, то пусть это произойдет тогда, когда меня самого уже не будет в живых. Все эти мелочные юные мечты о красивой смерти и содержательной предсмертной записке давно остались в прошлом. Лежа в кровати ближе к следующей ночи, я долго смотрю на сплетения вен, не решаясь взять в руку лежащий рядом заточенный стилет. Меня уже ничего не останавливало. Но почему же я провел в раздумьях так много времени?.. Воспоминания о крушении моих надежд на лучшее уже не мотивировали – я вошел в стадию смирения. Но стоило окунуться в светлые мгновения недалекого прошлого, проведенного с ним, как я, сам того не замечая, медленно протащил острие по коже, ощущая сильную тупую боль. Глубокий порез, растянувшийся вдоль руки ровной кровавой полосой, начинает полыхать. И следующие я наношу уже почти не глядя, иногда небрежно вонзая в руку острый край стилета. Кровь мгновенно орошает ночную рубашку и постельное белье. Я медленно схожу с ума от притупленной боли, продолжая бездумно кромсать себя. Спустя некоторое время обе руки стали похожими на кровавое месиво, но это не кажется мне достаточно надежным методом. Нельзя оставлять себе шанса на спасение. Я вгоняю оружие в грудь по самую рукоять. В горле сразу ощущается металлический привкус, в глазах резко темнеет, дыхание становится спертым от всполохов боли и неверия в то, что я все-таки сделал это. Веки опускаются сами, тело обессиленно падает на подушки. Кровавый кашель отдается болью в груди. Я слишком одинок, чтобы обо мне спохватились сразу. О том, кто и что подумает, увидев мой труп, я размышлял тогда, когда еще не был готов к этому шагу. Если тебе действительно нечего терять, то, что ты подыхаешь от собственных рук, даже не приносит облегчения. Если бы моей жизнью кто-то распоряжался, то не знаю, насколько меня нужно было ненавидеть, чтобы решить, что на мою долю выпало недостаточно мучений. После смерти я очнулся на холодном секционном столе. В глаза ударила белизна простыни, накрывающей тело. Невольно начинаю прислушиваться к сдержанным голосам двух человек – они обсуждают детали моей смерти. Паника, непринятие того, что это взаправду и полная растерянность смешались воедино, делая меня беспомощным идиотом. Может, я еще чего-то не знаю, но на моей памяти еще не бывало случаев, когда люди воскресали. У патологоанатомов возникли примерно те же чувства, когда я приподнялся, смяв простынь руками, и встретился с ними взглядом. К счастью, один из них не стал задавать лишних вопросов. Он великодушно помог мне добраться до дома. Заходя в экипаж, я поймал на себе несколько ошеломленных взглядов, что уже не является хорошим знаком. Меня предупредили, что будет лучше, если я уеду в ближайшее время, так как новость о моем воскрешении разлетится со скоростью света, и тогда начнутся крупные проблемы. Я мог бы разобраться со всем этим и что-нибудь предпринять, но у меня не осталось никаких сил. Именно поэтому на протяжении нескольких дней я не выходил из особняка, апатично валяясь в постели, не читал поступивших писем и никому не открывал дверей. Неделями ранее я мог только мечтать о такой затворнической бездельной жизни. Но теперь, добившись желаемого, испытывал сильную тревогу. Очевидно, что я не смогу провести здесь дальнейшую жизнь, и мне нужно позаботиться о своем будущем, но я так часто вынуждал себя переступать через эмоции, что теперь взять себя в руки было невероятно сложно. Так прошла неделя. Я надеялся, что родители давно покинули страну, но как бы не так. Ближе к ночи n-ного дня (я потерял счет времени) отец незаметно проник ко мне в комнату. Всматриваясь в его лицо, то ли недоумевающее, то ли вот-вот готовое исказиться от ярости, я понимаю, что ненавижу его больше всего на свете. Он смотрит на меня с осуждением, как бы внушая чувство вины. Зачем он здесь, когда ему было плевать на мою смерть? Мои предположения, возникшие еще до начала нашего разговора, оправдались. Он с такой самоуверенностью упрекает меня в том, что я мудак, привлекший внимание правительства к себе и к нему с матерью, из-за чего все мы находимся в большой опасности. Объясняет, как маленькому, что теперь я имею возможность превзойти себя, предлагает помощь в переезде и развитии навыков. Его злит игнорирование попыток достучаться до меня, однако он не уточнял, хотелось ли мне вообще иметь с ним дело после того, что случилось. Они с матерью точно не пропадут. Они опасные, сильные и мудрые демоны с многолетним опытом выживания, и не через такое дерьмо прошли. А вот что будет со мной – мне уже все равно. Вяло внимаю его агрессивным тирадам, отвечаю что-то невзрачное, и как бы подначиваю, спрашивая, когда настанет конец этому представлению. Потеряв терпение, он начинает бить меня, словно я – подросток-максималист, не желающий его слушать. В силе ударов явственно ощущается то, как давно он хотел это сделать. И я, между прочим, тоже, поэтому не мог оставаться без ответа. Очевидно, что мы далеко не на равных, но ненависть делала меня немного сильнее. Мнения о том, что он подлый урод, я не изменю, ведь почувствовав полное преимущество надо мной, он начинает использовать магию. Я отбиваюсь, не имея возможности нормально атаковать. Пытаюсь понять, как это вообще работает. Не знаю, сколько мы вот так сражаемся, намереваясь друг друга убить. Сдаваться не хотелось. Даже если я умру, то прежде чем пнуть мой труп, ему придется чуточку постараться. Можно сказать, что я пришел к прозрению в самый последний момент. Я концентрируюсь на том, что хотел бы с ним сделать. Один небрежный взмах ладони – и в него ударяет пурпурная молния, отбросив на несколько метров назад. Оцепенев от внезапно нахлынувшего бессилия, отец с удивлением поднимает голову на меня. Его зверская злость на секунду притупляется, сменившись гримасой боли. Сам не ожидал того, что выкинул, но холодно наблюдал за тем, как он преодолевал состояние шока и стоически выдерживал наэлектризованные болезненные импульсы, все еще сковывающие его тело после удара. Подойдя ближе, всматриваясь в эти ядовитые глаза, в которых читается такая ярость, словно мы с ним многолетние враги, я уже мало сомневаюсь в том, что нам пора оборвать все связи. Наши последние колкие фразы похожи на клятву во взаимной неугасающей ненависти. Затем он уходит как ни в чем не бывало, все с той же неизменной царственной гордостью. Тогда я был уверен, что мы видимся в последний раз. Со следующего дня я начал практиковаться в магии и много пить. Если злость на отца заставила почувствовать себя немного живее и замотивировала на применение магии, то, может, теперь я найду хоть какой-то смысл в повышении способностей. Бухать прямо за штудированием заклинаний не казалось мне плохой идеей. Это привело к тому, что я случайно призвал демона. Первую нашу с Иветт встречу я помню только частично. Деловито осмотревшись, она вышла на свет и представилась мне, указав место, откуда прибыла. Она еще не успевает договорить свою витиеватую приветственную речь, как я обрываю ее, предложив присоединиться. Я ненавижу внезапных гостей, и в трезвом уме не оказал бы такой чести, но сейчас от чего-то решил, что разговор по душам с незнакомым бесноватым созданием явно не помешает. Я впервые познал то чувство, когда хочешь рассказать обо всех самых худших событиях своей жизни, но просто не можешь. Решил ограничиться нытьем о несостоявшемся самоубийстве. Внимательно выслушав меня, Иветт тут же предлагает заключить с ней контракт, согласно которому обязуется работать на меня и помогать во всем. Почувствовав мое замешательство, она рассказывает о том, что ей надоело шататься по измерениям без дела. «Сейчас контракты с демонами не в приоритете – смертные боятся нас, ведь любое взаимодействие с нами оборачивается плохими последствиями. Так как с недавнего времени ты и сам являешься демоном, можешь считать, что тебе бояться нечего. Будем работать на равных». Я, конечно, видел подвох в ее дружелюбии и открытости, но спустя пару часов меня убедили в том, что я не пожалею о договоре. Я был подавленный, пьяный и немножко жалкий. Глупо предполагать, что матерая демоница вроде нее не воспользуется этим. Мы с Иветт достаточно быстро начали доверять друг другу. Или я так только думал. Если бы не она, то я бы просто вымер от застоя и уныния, однако это не исключало моих подозрений на ее счет. Спустя несколько дней после нашего знакомства я продал особняк, и мы уехали. Было опасно длительное время оставаться на одном месте, ведь правительство точно откроет на нас охоту. С тех пор мы находились в бегах. Перемещались из страны в страну, из города в город, останавливаясь где-либо максимум неделю. Стольким людям пришлось заплатить, чтобы они не разглашали никакой информации о нас... Я продолжал осваивать магическое мастерство. Вместе с этим практиковался в разработке оружия на магической основе, что было ужасно сложно, но от того не менее интересно. Что касается денег, то мы в наглую отбирали их посредством стычек со всякими преступными деятелями, чем наживали себе еще больше проблем. Также я научился изготавливать наркотики, а Иветт распространяла их. Объективно это было безумно страшно и бесперспективно, поскольку сулило лишь темное будущее с вероятностью быть прирезанным где-то в подворотне, но несмотря на незаконность наших деяний, во мне снова пробудилась мотивация к жизни. Я вернулся к своим давним мечтам об исследовании иных измерений, и пообещал себе, что обретя все необходимые навыки и возможности, обоснуюсь за пределами земного мира. Иветт отличилась высоким азартом, жесткостью, тягой к риску и живым непредсказуемым характером. Когда я впервые убил правительственного агента, напавшего на наш след, мне было страшно до истерики. Напарница удивилась моему настрою и сказала, что я драматизирую, ведь этот мусор заслужил именно такой участи. «Просто похороним его на заднем дворе, какая разница, мы ведь не проведем здесь всю оставшуюся жизнь?». Пожалуй, с этого момента началось мое моральное разложение, о чем я едва ли могу пожалеть. Теперь, находясь в человеческом мире, мы должны были защищаться и убивать. Чуть позже мы обнаружили скрытые телепорты, ведущие в другие измерения. Почти в ста процентах случаев за них отвечали другие магические существа. На Земле большинство путей построены из говна и палок, но тягу к риску это не останавливает. Мы решили отправиться в другое измерение в качестве туристов. Увидев прогрессивный, абсолютно нереальный мир, в котором время опережает земное на десятки лет, я больше не захотел возвращаться. Однако пришлось, так как мы не могли бросить все незавершенные дела и переехать за один день. Мы продолжали свои скитания, и время от времени выбирались в другие измерения в исследовательских целях. Эти путешествия преподнесли мне много интересного и значимого опыта. Я наконец-то увидел то, что большую часть жизни считал недосягаемым и невозможным – так Иветт помогла мне воплотить свою большую детскую мечту. Ее никогда не выматывали наши похождения. Она утверждала, что готова жить так целую вечность. Мы скрывались уже около двух лет. За этот период я многому научился, обрел близкую подругу, помогающую мне стать сильнее и открывающую глаза на многие вещи. Несмотря на то, в какие неприятности мы ввязывались, и сколько раз нас пытались убить, я впервые почувствовал, что мне искренне хочется жить и совершенствоваться. Во многом этому препятствовала только склонность к бесконечному анализу прошлого. Периодически я вспоминал обо всех, кто был мне дорог, и с ужасом понимал, что на самом деле никогда не пытался выбросить из головы Вильгельма. Я все еще задавался вопросами, где он, чем сейчас занят, жив ли в принципе. Занимал себя многочисленными проектами и опасными приключениями, но это так и не помогло мне избавиться от воспоминаний, связанных с ним. Когда мы были достаточно подготовлены к перемещению в цивилизованный мир – решили обосноваться в Масверии. До этого момента бывали там всего два раза, но их вполне хватило для осмысленного подхода к изучению того мира и освоению языка местных жителей. На момент обсуждения наших дальнейших планов мы проживали в тихой шведской провинции, где о нас практически никто не знал, и поэтому не могли упустить возможности насладиться относительно спокойной жизнью чуть дольше привычного. Здесь же мне удалось выкупить усадьбу, которую позднее мы переместили посредством телепортации на оформленный нами пустовавший участок в Нефлингтоне. Когда мы все провернули, людские переживания насчет пропажи здания уже совершенно не заботили нас. Главное, что теперь истребители нечисти, следящие за нами, будут стремительно уничтожены здешними властями. Сначала мы отбросили дела в дальний угол, ненадолго уйдя в развлечения и пустое времяпровождение. В этой вселенной прогресс как никогда стремителен. Временной разрыв между земным и магическим измерением составляет целое столетие – из девятнадцатого века я вырвался в современный мегаполис со свободными нравами и всевозможными благами. Улицы окружены небоскребами, все окутано неоновым сиянием, а спектр возможностей так широк, что не приходится долго думать, чем себя занять – здесь просто нереально остаться без работы. Некоторые виды наркотиков легализованы в этой стране, потому как подавляющее большинство местных жителей заметно отличалось повышенными физическими характеристиками, и вещества влияли на них не так, как на людей. Распространять дурь мы не прекратили. Ввиду частичной законности это стало гораздо проще, но мне хотелось заняться чем-то более достойным, что вдохновило на возвращение к преподаванию. Я понимал, что мои шансы невелики (какие ценные знания может преподнести самоучка, отстающий от тенденций этого мира на сотню лет?). Но к удивлению, меня приняли в магическую академию, которая берет начало своего существования еще со средневековья. Она отличалась высокими рейтингами и сложной программой – не каждому под силу поступить туда, да и я не особо был уверен в том, что во мне увидят компетентного преподавателя. Однако мне стоило быть немного реалистичнее и учитывать, что представительство проталкивает в массы красноречивый пиздеж о своем учебном заведении. Студенты не отличались высокими способностями и остроумием, а преподаватели во многом походили на них. Последние хотя бы являлись мастерами своего дела и иногда вполне оправдывали свои научные степени (преимущественно в те дни, когда нас посещали различные представители образовательного министерства). То, что преподаватель мог иметь отношения со студентом только на основе выгоды в виде хорошего аттестата, не считалось чем-то недопустимым. Практически все детишки держали марку, сохраняя образ роскошных авторитетных снобов, которым не нужно прилагать никаких усилий, чтобы добиться перспективного будущего. Многие поступали сюда путем крупных взяток или связей. Я вел те же дисциплины, что и в своей прошлой жизни (пришлось очень потрудиться, чтобы оперативно освоить положение дел на здешней политической арене и вникнуть в суть бесценных философских трудов, которые обмозговывают масверийские студенты). В первый же день после моих пар получил предложение отсосать мне, и еще чуть позже отшил еще одного мастера по агрессивному флирту, чьего лица даже не запомнил. Видимо, только таким образом они могли выразить симпатию или интерес. На меня часто смотрели оценивающе, иногда – долго и бестактно. Обучение золотой молодежи больше напоминало дрессировку: часто студенты упрекали меня в старомодности, тяжелом подходе к обучению и чрезмерном следовании моральному кодексу. Но имеют ли значение отзывы маленьких пустоголовых ублюдков, когда руководство университета ценит меня за профессионализм больше, чем кого-либо из стойкого многолетнего состава? Начало моей обновленной жизни во многом было прекрасным, но не беззаботным. Прошла всего пара недель с момента переезда, и казалось бы, мы не могли успеть создать себе новых проблем, но несколько наркобаронов не оставили без внимания наши действия, которые даже полноценным бизнесом нельзя было назвать. Иветт во многом поспособствовала продвижению нашей продукции в нарко-индустрии; благодаря ее незатейливому маркетингу некоторые видные дилеры изъявили желание сотрудничать. Меня ужасно утомили опасные авантюры, но тогда мы были слишком самоуверенны, чтобы отказываться. Иветт научила меня рисковать. В свободное время мы ходили на частные вечеринки, где ошивалось много мафиозников. Иногда вычисляли ее ненавистников в социальных сетях (она была довольно популярным эпатажным блогером, о чем я узнал не сразу), после чего наведывались к ним с целью припугнуть (как тот, кто видел несколько альтернативных форм Иветт, утверждаю, что она может застращать кого угодно). Она привила мне любовь к сетевой жизни и делала много красивых совместных фотографий со мной. Иногда томными вечерами мы читали чьи-то гневные комментарии под нашими постами, таким образом выискивая потенциальную жертву. Конечно, мы не выезжали за очередным клавиатурным воином по первому щелчку; кому-то везло больше, и мы ограничивались только словесной перепалкой в интернете, что тоже бывало весело. Мы чудесно проводили время вместе, но все равно уставали друг от друга. Поэтому временами Иветт отправлялась в затяжные гуляния по другим измерениям, оставляя мне координаты, и говоря, что будет круто, если я захочу присоединиться. Кутежить мне нравилось уже не так сильно, как пару лет назад, поэтому во время ее отсутствия я полностью погружался в научную деятельность. Как-то раз, вернувшись к работе над проектами новых оружий, я еще не знал, что меня ждет вечер персональных страданий. В один момент я вышел на задний двор, чтобы немного отвлечься. Не проходит и пяти минут, как чье-то присутствие поблизости становится слишком явным. Обернувшись, я вижу, как Вильгельм выходит из тени деревьев; наши взгляды пересекаются так же внезапно, как и в момент первой встречи, только теперь, зная правду, я не мог сдерживать желания вцепиться ему в глотку. Он так натурально отыгрывает чувство вины, так искренне говорит, что ему жаль, но я не чувствую ни капли доверия после того, что произошло. Кривая злобная ухмылка сама перекашивает мое лицо, и я атакую его, прежде чем он выдавит из себя еще несколько фальшивых сентиментальных фраз. Я непрерывно наступаю на Вильгельма, а он почти не оказывает сопротивления. Это быстро выводит из себя, и я не могу понять, почему он не пытается хотя бы защищаться. Никогда не допускал мыслей о его смерти, и даже сейчас, когда он сам мог убить меня в два счета, не хотел об этом думать, но зато чертовски хотел увидеть его обессиленным и недобитым. Как только я замечаю в его движениях и во взгляде неподдельное смирение, происходит обратный эффект. Жалость и любопытство берут верх над минутным порывом эмоций. Все-таки, я не дал ему договорить. Откуда такая уверенность в том, что за это ничтожное время я смогу выработать в себе достаточно ненависти к нему? Какой в этом смысл, когда я понял, что не смогу его ненавидеть, что бы он ни сделал? Очнись, Рейнхольд, ты думал о нем каждый раз, оставаясь наедине со своими мыслями. Каждый раз, когда осознавал, что тебе по-настоящему не хватает его бережных касаний и нежной верности. Он из последних сил держится на ногах; подойдя достаточно близко, я понимаю, что ни к чему себя обманывать, ведь на самом деле я ждал нашей встречи еще с тех времен, когда ему пришлось покинуть Дрезден. Я застываю и задерживаю на нем стеклянный взгляд, уже абсолютно убедившись в том, что он не собирается поступать подло в этот раз. Вильгельм не упускает случая и объясняется. Неспешно, обнажив душу. Параметры миссии потеряли для него всякое значение, как только он понял, что любит меня по-настоящему. Он, как и я, не готов отпускать все, что нас связывало, но был бессилен против системы. «Если хочешь убить меня, то приступай, ведь теперь я могу умереть без сожалений». Не требуя дальнейших объяснений, не сказав ни единого слова в ответ, я просто заключаю его в объятиях, и мы стоим так довольно долго, словно пытаемся тем самым компенсировать все то время, проведенное вдали друг от друга. Чуть позже я отвожу его в дом, помогаю обработать раны. Неловкий тихий разговор плавно переходит в затянутую искреннюю беседу. Я узнаю, что Вил находится в бегах с того момента, как узнал о моем перерождении. Сделав выбор в мою пользу, он подверг себя огромной опасности, преследующей его и по сей день, но уверяет, что ни капли не сожалеет об этом. Я чувствую себя подавленным и счастливым одновременно. Если правительству удастся выйти на него, его ждет жестокая расправа. Радует лишь то, что теперь мы сможем поддерживать связь, точно зная, что никакие расстояния не разлучат нас надолго. Вильгельм вновь раскрывает свое прошлое, но уже таким, каким оно было в действительности. Рассказывает о своих способностях и слабостях, отмечая, как его легче всего убить. После его откровений и я сам решаю больше ничего не утаивать. Мое прошлое, причины самоубийства, планы на будущее – выкладываю все без сомнений. И, как ни странно, меня не одолевает чувство безысходности. Я бесстрашен перед прошлым лишь тогда, когда всматриваюсь в эти преданные сочувственные глаза. Более чем уверен, он ни на кого так не смотрел. Чуть позже мы выбираемся на крышу особняка, и наши разговоры уже приобретают характер прежней беззаботной болтовни, наполняются теплыми воспоминаниями. Мне его ужасно не хватало, и я стараюсь не думать о том, что эта ночь может так скоро кончиться. На рассвете Вильгельм начинает собираться, говоря, что у него есть незаконченные дела, и он не сможет оставаться рядом со мной, пока на него открыта охота. Прощаясь, мы обещаем друг другу не упускать возможности видеться и договариваемся обмениваться письмами через доверенное лицо, что он выбрал сам. Эти минуты вновь растягиваются в вечность. Мы больше не допустим долгих расставаний, и когда-нибудь точно сможем жить счастливо. Несмотря на светлую надежду, щемящее чувство потери просыпается вновь, когда он уходит. Совмещать преподавание с работой над инженерными начинаниями было достаточно трудно. Прошло несколько месяцев, и к тому моменту, как мои разработки были завершены, я отправился с ними на научную конференцию. Проекты были приняты во внимание, и после их демонстрации во мне заинтересовалась выдающаяся научная организация, предложив должность. Я даже не стал обдумывать это предложение. Покинув академию, ушел с головой в новые обязанности. Магический университет преподнес много полезного опыта, и благодаря ему я стал меньше походить на неприкасаемое нелюдимое чудовище. Но изобретать что-то новое, стремительно развиваясь, куда привлекательнее, чем растрачивать себя на юных придурков, которые не считают, что нужно повышать свой уровень. На завершенных проектах я не останавливался. Иветт, наблюдая за мной со стороны, как-то невзначай предложила открыть свою компанию, чьей задачей будет продажа оружия, легализированных наркотических препаратов, ингредиентов и литературы. В общем, всего, что имеет отношение к магическому мастерству. У меня не было мысли брать на себя такую ответственность, но спустя некоторое время раздумий и составления планов я решил взяться за эту идею всерьез. Здешние технологии так высоки, что реализация проекта не обещает быть затянутой, особенно, если у тебя есть деньги и способность думать, которой так недостает многим. Я нанял способных людей, которые с полуслова понимают, чего ты от них хочешь. Благодаря их профессионализму и точному исполнению планов я мог продолжать заниматься делами в лаборатории. Интересный факт: когда мы с Иветт размышляли над названием, долго не могли прийти к общему решению. В процессе она насмешливо отмечала, что я придумываю названия, которые ассоциируются с каким-то стрип-баром или клубом для жидоебов (прямая цитата). Спустя несколько часов раздумий мы сошлись на «Спящем лесе». Иветт продавала наши наркотики с завидной скоростью. Порой доходило до того, что склад уже пустовал, а она просила новую партию, оправдывая свою любовь к распространению дури азартом и меркантильностью. Мы разделяли прибыль, и что бы она о себе ни говорила, некоторая часть денег, полученная с этого неблагородного дела, уходила в проект организации по ее инициативе. Мне немного стыдно за то, какой ценой мы все реализовали. «Это о себе напоминают тщетные останки совести, со временем пройдет» – убеждала она меня. Спустя полгода подготовки «Спящий лес» открылся. С тех пор начался цикличный нудный процесс с закупкой товаров, производством своих, набором персонала и прочими организационными моментами. Наряду с этим нужно было браться за что-то новое, отчитываться о проделанной работе в научной организации. Навалилось столько дел разом, что периодически я чувствовал себя более измотанным, чем в продолжение затянувшегося побега от правительства. И все же, не побоюсь сказать, что это время для меня особенно важно. Именно тогда я осознал, что живу совершенно по-другому, что мои прежние грезы о повторной смерти начинают блекнуть на фоне насыщенных событий и приятного времяпровождения с теми, кем я дорожу. Самым счастливым я ощущал себя во время наших с Иветт безбашенных тусовок, и, разумеется, в те прекрасные дни, когда мы встречались с Вильгельмом, а такой шанс выпадал нечасто. В некоторых письмах он указывал свое местоположение, и я отправлялся к нему через телепорты. Каждый раз мне открывались новые города и страны этой необъятной вселенной, что не могло не вдохновлять. Но куда сильнее вдохновлял он сам. Мне все больше хотелось жить, всматриваясь в его прекрасные черты, слушая его родной голос, безотчетно предаваясь страсти и теплым воспоминаниям, объединявшими нас. Не будь я безнадежно влюбленным – счел бы такое откровение жалким. Однажды, проведя несколько дней в одном спокойном малочисленном городе, мы заключили брак. Было много причин на то, чтобы сохранять его конфиденциальность, что для нас не являлось большой проблемой. Не думал, что смогу довериться кому-либо еще, но тем не менее, это случилось. Из всех набранных сотрудников ближе всех контактировал с Алексом – он был в числе первых кандидатов. Ответственный, способный и очень замкнутый человек. Несмотря на последний фактор, мы довольно быстро стали приятелями. Сблизило нас то, что мы в одинаковой мере наполнены неприязнью к нерасторопным ленивым людям. Учитывая, как старательно Иветт перетягивала внимание Алекса на себя, ей он тоже пришелся по нраву. Но думаю, главная причина такого пытливого интереса кроется в том, что она просто любит испытывать своим тупым поведением сдержанных и сосредоточенных личностей. Как-то раз она сказала ему: «у тебя настолько идеальная форма черепа, что, будь мы врагами, я бы не раздумывала над тем, чтобы отсечь твою голову и забрать его в коллекцию». Звучит неприятно, но таким образом она проявляла симпатию. Чем дольше я наблюдал за Иветт со стороны, тем чаще замечал, какой дурной и бестактной она бывает с другими. С каждым годом в ней проявлялось больше раздражающих черт и садистских наклонностей. Из-за этого иногда мы могли повздорить, и, конечно, через несколько минут забыть о том, что послужило тому поводом. Мы прошли через такое количество неприятностей, что мне просто стыдно обижаться на нее из-за никчемной словесной баталии, пусть и принять эту дикую сволочь со всеми ее заскоками бывает сложно. Однажды Ив привела Хелен на собеседование со словами «за ее смазливым невинным лицом скрываются злые намерения, и если она окажется предательницей, я непременно сниму с нее скальп». Но у меня не нашлось времени на возмущение, потому что, глядя на Хелен, я просто опешил, подумав – «кто составил тебе резюме, дитя?» (ведь оно было достаточно хорошим). Невысокая, очень юная девушка в нежно-розовом брючном костюме держит в руках массивную папку, представляется своим тихим нежным голосом, садится, и выжидающе смотрит на меня. А во взгляде так и читается: «меня поглощает тьма» – пожалуй, единственная деталь, которая делала ее старше, или, по крайней мере, выдавала то, что ей пришлось многое пережить. В процессе нашего диалога нельзя было остаться равнодушным к ее умению правильно и четко формулировать мысли. Поскольку Хелен претендовала на должность рекламного агента и оформителя, она представила несколько своих работ. Хорошо, профессионализм важнее всего прочего, но перед тем, как дать ей шанс, я уточняю, действительно ли ей хочется настолько испортить свою жизнь? Сделав вид, будто она не понимает, что я имею ввиду (на самом деле ей было известно куда больше, чем мы позволяем узнать другим), она только едва заметно улыбнулась и кивнула головой. В тот миг я подумал, что слова Иветт имеют смысл, и когда-нибудь мне придется пожалеть. Мне стало неловко за такое недоверие и пристальное внимание гораздо позже. Сначала я думал, что она не собирается выдавать себя до последнего. После одного рабочего дня, когда все уже разошлись, я заметил Хелен за ворохом бумаг; она настаивала на том, что возьмет дополнительные часы работы. Не упустив случая узнать чуть больше, я предложил помочь, и она не стала возражать. По итогу мы спонтанно разговорились, и вот что могу сказать в заключение: до этого представить себе не мог, что с едва достигшей совершеннолетия девчонкой-анимешницей можно поговорить на интересные темы. Число опасений поубавилось. Мы стали общаться ближе. Иветт свободно взаимодействовала с ней, не заморачиваясь и не боясь показаться неприятной. Алекс всегда смотрел на нее со снисходительностью, но в целом воспринимал как достойную коллегу. Что удивительно, все мы довольно быстро перешли черту профессионально-учтивого общения. В свободное время выходили в свет, чудесно проводили время, теряли адекватность, узнавали друг друга лучше. Вместе выбирались из неприятностей. В самом деле, я ни на секунду не сомневался в том, что наша дружба не ограничится только взаимовыгодой и пьянками. В Нефлингтоне, несмотря на внешний фасад цивильности, постоянно происходит что-то дикое. Чтобы быть в курсе любой происходящей здесь анархии, можно было даже не читать прессу и не смотреть новости – все распространяется очень быстро, путем случайно подслушанных разговоров пары незнакомцев, бесконечными трансляциями новостей или сомнительных ток-шоу на больших экранах прямо в городе. «До тех пор, пока меня это не касается, мне все равно» - примерно такой была моя реакция на всякое бесчеловечное происшествие, активно обсуждаемое в СМИ. Но однажды меня привлекли к общественному волнению, вынудив участвовать стратегом в операции по устранению иноземного убийцы, поселившегося в окраинном лесу. В последнее время многие, кто заходили туда, уже не возвращались. Согласно полученным сведениям от допрошенных выживших, во время нападения они видели ребенка, окруженного десятками лис. Животные с нехарактерными для них зверством и силой выгрызали всех, в ком чувствовали опасность. Этому способствовала магия убийцы. Первыми жертвами стали охотники. Только спустя месяц всех этих смертей правительство наконец-то решило что-то с этим сделать и направило в лес полицию, призванную нейтрализовать убийцу, либо доставить властям. Миссия провалилась, не обошлось без потерь. Решили организовать повторную, и было крайне непонятно, какое отношение к этому имею я. Просто с чего-то вдруг заместитель научной организации и по совместительству служитель правопорядка настаивает на том, что со мной все пройдет как надо. Поскольку не люблю подводить тех, кто на меня рассчитывает, я и сам себе не оставил выбора. Чего мне стоит разработка стратегического плана операции? В тот день, когда мы отправились в лес, было принято решение разделиться по группам и поддерживать непрерывную связь, чтобы в случае чего запросить подкрепление. Но я единоличник, поэтому отбился от них еще на том этапе, когда они обсуждали, что будут предпринимать в определенных случаях. Ничего не могу поделать со своим любопытством. Жутковато, конечно, что мелкий убийца с замашками дикаря и высокими принципами выискивает потенциальных жертв, возможно, уже где-то поблизости, но мне так хочется встретиться с ним лицом к лицу. Я побродил по лесу около получаса, не пересекаясь с членами группы. Наша цель показалась на горизонте в неожиданный момент. Маленькую вампирку с лохматыми длиннющими патлами, уложенными в высокую прическу, окружало с десяток крупных лисиц специфичного окраса. Как только я был замечен, тупые животные набросились на меня. Никогда не любил лис, зато мне ужасно нравилась шуба из лисьего меха, висящая в моем шкафу. Отбиваться от них было тяжело только поначалу. Мелкая наблюдала за этим в бездействии. Вскоре некоторые лисы были убиты, а некоторые в испуге убегали с поля боя. Видимо, мне просто повезло, либо их сила заметно снизилась с того времени. По одному только взгляду девчонки было понятно, что она упрямая и мстительная. Не думая отступать, дикарка перешла в атаку сразу после того, как с ее друзьями было покончено. Мне не составило труда вырубить ее. Ну, разве что чуть-чуть, потому что принципы взывают не обижать отчаявшихся детей. Откровенно говоря, я даже прикасаться к ней не хотел, но с таким персонажем явно ничего не решишь путем дипломатических переговоров. И надеюсь, что хотя бы в силу возраста ее наказание за убийства будет смягченным. После выполненной операции ее взяли под арест. Буквально день спустя на телевидении обсуждали дальнейшую участь преступницы. От чего-то я не был к этому равнодушен. Скорее всего по той простой причине, что мне пришлось воздействовать силой на противника, который был значительно слабее меня. Я узнал, что ее зовут Ави, что она прибыла из какого-то далекого измерения и плохо говорит на местном языке, а также то, что ей грозит смертная казнь. Никто не собирался думать, можно ли как-нибудь вернуть ее, никто не собирался держать ее во временной изоляции от общества. Зачем, когда можно просто убить ребенка, ничего не выясняя? Все это очень уж напоминает методы земного правительства в отношении магических созданий. Каждый из местного народа мог оказаться в такой же ситуации. А сколько несправедливых убийств «во имя правосудия» здесь осуществляется каждый год? И большинство выступает только за то, чтобы убить потерянное мелкое создание, которое только защищало себя и животных. Не знал, увенчаются ли успехом попытки купить ее свободу, но надеялся, что она находилась под охраной продажных людишек. И вправду, дипломат с крупной суммой равнозначен для них чьей-то жизни. Даже уламывать не пришлось. Меня проводят к камере Ави. Она располагалась в отдаленном крыле тюрьмы, и по размеру могла сравниться с коробкой от какого-нибудь габаритного товара. Ави, забившаяся в угол, сидела почти бездвижно. Присмотревшись, можно было заметить, как ее тело подрагивало от холода. Она зацикливает на мне долгий, недоверчивый и затравленный взгляд – девчонка сама больше напоминала лисенка в засаде, чем опасную вампирическую сущность. Пялится так до тех пор, пока я не начинаю тянуть ее за руку. Она шла за мной неохотно, временами пытаясь вырваться, и такая реакция вполне ожидаема, но у меня быстро заканчивается терпение. Грубо объяснять, что может быть хуже, если она не согласится принять мою помощь – не вариант, потому что это только усугубит ситуацию. После нашей битвы в лесу добиться чистого доверия уже не получится. Быть мягким с теми, кто тебя бесит, чертовски сложно, но мне пришлось. Правда, как только мы приходим домой, Иветт накаляет обстановку, дико возмущаясь и удивляясь тому, что мне не все равно на смерть какой-то одичалой малявки. Ее злит присутствие Ави, но я не хочу ругаться или оправдываться. Говорю, что помогу несчастной вернуться домой, на что Иветт лишь скептически ухмыляется, словно знает, чем это закончится. Стоило предвидеть и то, что на меня выльется ведро дерьма со стороны любителей сомнительного правосудия. Я ожидал больших проблем, ведь о моей помощи серийному убийце узнали сразу, как только мы покинули тюрьму. В итоге все стало еще хуже. Из-за языкового барьера было трудно контактировать с Ави. Еще сложнее – добиться названия ее родного измерения. А еще она как-то подозрительно быстро начала привязываться и красть слишком много моего внимания, что иногда жутко раздражало. К тому же, в какую бы службу телепортов я ни обратился, нигде не находилось нужного пути. Сотрудники даже не предлагали альтернатив, сообщая, что точного построения такого дальнего маршрута не ожидается в ближайшие несколько лет. Неисправности и недоработки в телепортах обычно и приводят к тому, что кто-то теряется таким же образом, как Ави. Телепортация считается таким же безопасным способом передвижения, как и авиалинии, но крохе «повезло» попасть в этот ничтожный процент аварийных случаев. Иветт, пополняющая число ее детских травм запугиванием коробками, угрозами сбрить волосы, насекомыми в напитках, своими трансформациями в альтернативные формы, погонями за ней с криками по дому и многими другими садистскими наклонностями, настаивала, чтобы я не парился и отдал ее в детдом. Но с того дня, как я узнал, что Ави хотели отправить на смертную казнь, меня просто заклинило на сочувствии к ней. Было плевать, сколько убийств ей пришлось совершить в целях защиты животных или самой себя. Так ей приходилось доказывать, что она не беспомощна, пусть и находится вдали от дома со стремительно слабеющими способностями. Я пообещал Ави, что она может остаться со мной и рассчитывать на мою поддержку в любой момент. Нисколько не жалею об этом решении, несмотря на все те сложности и нелепые драмы, которые у нас возникали в дальнейшем. Ворошить воспоминания в какой-то степени грустно и бессмысленно, но нельзя отрицать того, что многие обстоятельства привели к изменениям моей жизни исключительно в лучшую сторону. На сегодняшний день я могу в любой момент умереть по желанию опасного конкурента, но теперь во мне есть искреннее желание цепляться за эту проблемную жизнь всеми силами, потому что после смерти не будет ни близких, ни незабываемых ощущений, ни развития. Сейчас я точно знаю, что жизнь после смерти существует, но для меня смерть стала сном в небытие. Протяженной пустотой, в которой нет никакой ясности мысли. Непонятно, почему когда-то я мог увидеть в этом единственное решение всех проблем. То, что произошло со мной после самоубийства, можно описать как бесцветные, размытые, не запечатлевшиеся в памяти мгновения из кошмарного сна. Изменение моей сущности до сих пор остается для меня загадкой, но будь то пророчеством, чьим-то вмешательством или чистой случайностью – плевать. Вероятно, я уже никогда не узнаю, как все было на самом деле. Всегда найдется повод, чтобы сказать «лучше бы я тогда умер», но теперь в противовес скепсису находятся причины для безграничной радости. Всю свою человеческую жизнь до этого я был морально мертв. И не произойди того, что мне пришлось пережить, я бы просто не узнал, каково это – ощущать настоящее рвение к жизни, желая расти над собой, добиваться больших благ и наслаждаться каждым мгновением, проведенным с родными.