Шесть тридцать

      Серёжа ждал этого буквально весь день.       Еле отсидел свои пять пар, не уходя с них только потому, что Олег всё равно работает. Ёрзал на неудобной лавочке, ловя косые взгляды одногруппников, проверял телефон чуть ли не поминутно. И хотя Волков больше ничего не писал, Разумовский не нашел в себе сил закрыть диалог, откровенно любуясь пришедшим «дввай попробуем».       Как камень с души свалился. Серёжа успел уже надумать всякого вплоть до того, что придется искать другую квартиру, чтобы снимать самостоятельно без особых финансовых проблем и лишений. Сейчас уже эти переживания кажутся даже глупыми, но… а что ему ещё было думать?       Такой паники, как утром, Разумовский давно не ощущал. День начался, как обычно, в шесть тридцать утра, когда не то что учиться, жить не очень хочется. Олег уже сидел на кухне, подперев рукой щеку, сонно моргая, пил свой горький крепкий кофе. Серёжа, моргая не менее сонно, заварил себе какао с тремя ложками сахара — Волков каждый раз удивлялся, как тому удается пить что-то настолько сладкое и не засыпать на месте — и залил молоком. Сил ни на какую еду не было, и он в очередной раз пообещал себе поесть где-нибудь в столовке, садясь напротив Олега.       — Доброе утро, — сказал-прохрипел Волков.       — Доброе, — зевнул Сережа.       Разумовский смотрел на Олега, мысленно прикидывая, какую часть заказа успеет за сегодня выполнить и сколько дней до дедлайна. Олег вытирал пролитый неловким движением кофе, кажется, бормоча что-то о том, что не хочет жить. Как в глупых фильмах или книгах: ничего не предвещало беды, как вдруг возникло одно большое но.       — Ты, — Серёжа закашлялся, и, наверное, стоило бы воспринять это как знак свыше, но если бы Разумовский хотел легких путей, он бы промолчал, не поддаваясь внезапно пришедшим в голову мыслям. — Ты мне нравишься.       Олег, собиравшийся встать, сел обратно, тупо поднимая взгляд на Серёжу. Нахмурился. Наклонил слегка голову, потом подался слегка назад. На лице отображался весь мыслительный процесс, описывающийся одним ёмким error.       — Ч…чего?       — Ты мне нравишься, — спокойно повторил Разумовский, ещё не осознавая, что происходит прямо сейчас.       — И… Мне нужно?..       — Я бы хотел с тобой встречаться, если это взаимно.       О как заговорил. Смелость проснулась, не иначе. А Олег всё молчал в ступоре, разве что череп не дымился, Серёжа бы подумал, что тот перегорел, всё, запчасти пора менять. И тут до него дошло. Внутренности обдало чем-то ледяным, а потом словно кипятком сверху полили. Если бы он посмотрел на себя со стороны, увидел бы, что люди имеют в виду, когда говорят «глаза по пять рублей». Хотел было уже сказать, что это неудачная шутка, прикол, проигранный спор, как это ни банально, да что угодно, боже, только Олег, не смотри на меня так, пожалуйста, но не успел.       Олег отмер, вставая, пожалуй, слишком резко, бросил «мне нужно подумать» и быстро вышел. Через несколько минут тихо щёлкнул замок входной двери. Разумовский уронил голову на руки, упираясь невидящим взглядом в пол, и просидел так около получаса, в итоге даже опоздав на первую пару, чего с ним не случалось практически никогда. Драма, достойная русских сериалов, идущих нескончаемым потоком по «Домашнему».       На остатке первой пары и до середины второй Серёжа так и сидел в некой прострации, часто зависая. Ругал ли он себя последними словами? Разве что первый час. Чувствовал ли отчаяние и постепенно зарождающуюся пустоту? Определенно да. Поэтому, когда телефон вдруг завибрировал, сначала подумал, что это Магнит пишет об очередных скидках. Но потом пришло ещё уведомление. И ещё. Серёжа удивился, что все магазины решили написать ему в одно время. А потом всё же додумался посмотреть.       Волче       11:23       хей       прости, что так убежал утром       надебсь, ты не очень обижаешься       я правда что-то растерялся       кажется, вечером нас ждет       серьезный разговор. но я так подумал       дввай попробуем       Перечитав это примерно подставьте-любое-большое-число-не-ошибетесь раз, Серёжа осознал, что так ничего и не ответил. Разблокировав телефон, приготовился напечатать что-нибудь радостное, но препод крайне недовольным тоном напомнил о себе, вызывая к доске «совсем обнаглевшего студента, у которого ни стыда ни совести». Продержал он Разумовского у доски добрые двадцать минут, с переменным успехом придираясь к ответам, но в итоге сжалился и отпустил. Серёжа ради приличия — на самом деле, чтобы не вызвали ещё раз: Валерий Павлович славился своей вредностью и злопамятностью — не трогал телефон до конца занятия.       Волче       12:10       да, я решил сообщить это тебе       посреди пары, потому что во-первых       знаю, как ты себя накручиваешь,       а во-вторых мне кажется это       довольно важно, да       надеюсь, не отвлек от взлома       базы данных фбр       или чем вы там занимаетесь       прости ещё раз       12:13       ты мне тоже нравишься кстати       если ты не понял

12:17 <З 12:30 я уже думал съезжать :( не отвлек, но Валера все равно

жестко поимел меня при всех

      Волче       12:31       куда съезжать?       я тебе по башке как-нибудь съеду       фу не рассказывай мне про       свои половые связи       я к такому не готов       На оставшихся предметах Серёжа честно вообще не доставал телефон из рюкзака, чтобы не было соблазна написать целый поток ванильной ерунды. Они ведь даже не поговорили толком. Но надежда только умирает последней, приходит она всегда раньше всех. Поэтому он всё равно периодически ловил себя на том, что глупо улыбается своим мыслям.       По пути домой, задумавшись, врезался в фонарный столб, чуть не проехал свою станцию и забыл купить продукты. Махнув на себя рукой — ну что с меня сегодня взять, сегодня я сопливый подросток со скачущими гормонами, ничего не знаю — пошел обратно. Твердил себе всю дорогу, чтобы не забыть: овощи и молоко, овощи и молоко.       Взял нужные по-деревенски — оказывается, овощи бывают вкусными. Если готовит Олег, разумеется. Наткнулся взглядом на ягодное мороженое, совершенно бесстыдно продающееся по скидке. Желудок напомнил о себе голодным урчанием, когда Серёжа проходил мимо роллтона: он так и не поел, слишком много было… всего. Олег придет только вечером, но не хотелось бы быть несамостоятельным ребенком и ждать его, как мамочку. А готовить самому… При всем желании, сегодня Разумовскому не хватило бы концентрации даже на омлет. Adrenalin и Eon, как назло, были оба по скидке, пришлось брать и то, и то за нежеланием выбирать. Чувствовалась властная рука маркетинга: практически дойдя до кассы, Серёжа каким-то образом осознал, что хочет романтики, а пиво — хорошая альтернатива вину, особенно, когда на хорошее нет денег. Поэтому взял себе безалкогольное, а Олегу — Балтику девятку. Рядом стояли сухарики, цены на которые в контрасте с ценами на чипсы выглядели привлекательно. Мысленно поблагодарив богов за то, что не поленился в этот раз взять корзинку, Серёжа взял-таки курс на кассу, но увидел сникерс. И снова по скидке.       Его девизом было «сначала делаем, потом уже думаем, как разгребать последствия». В данном случае они разгребались относительно просто: искусственно приближался дедлайн по имеющемуся проекту, и брался новый. Или два. На случай такого же внезапного похода в магазин без Олега, считающего предполагаемые траты до кассы. Экономист во всех смыслах, что с него взять.       Лишь дойдя до дома, разбирая пакет на кухне, осознал, что молоко всё-таки забыл. Со страдальческой гримасой попросил Волкова зайти, приписав в конце четыре плачущих смайла для большего драматизма.       Дедлайн искусственно приближаться не захотел. Мысли всё время возвращались к предстоящему разговору, уже довольно потирала руки тревожность. Время шло, но до чего же медленно… Разумовский продумал всё, что только было возможно, во всех деталях, но все равно оказался не готов, когда в замке зашуршал ключ. Было как-то… неловко? Что он должен делать? Встречать? Ждать на кухне? Можно обнять при встрече, как обычно, или сейчас это не совсем уместно?       Так вот, Серёжа ждал этого весь день.       Но по итогу оказался совершенно не готов.       Машет рукой и кивает — одновременно, боже — на приветствие, похоже, тоже смущенного Олега, относящего молоко в холодильник. Решает, что с него хватит этой всей неопределенности. Садится на диван.       — Давай сразу поговорим? Пожалуйста.       Волков вздыхает, садясь рядом. С надеждой спрашивает:       — Боже, почему это всё так неловко… Может сначала ты?       И он теряется. Сразу все из головы вылетает, будто белый лист лежит в пустой комнате, где только ветер гуляет и мартышка бьёт в тарелки. Отчаянно не хочет затягивать молчание, оно само так выходит. Олег его не торопит, понимает, даёт время собраться. А может, и сам собирается.       — Я на самом деле давно… Ну, сказать хотел. Сначала страшно было, потом повода нормального не было, а потом как-то привык, забыл, наверное, что ты не знаешь. А сегодня как гром ударил: не знаешь ведь, — Волков смотрит прямо в глаза, будто прямо в душу. Но угрозы никакой не чувствуется, наоборот, поддержка вроде как. Серёжа приободряется, расправляет плечи, говорит уже чуть увереннее, хоть и все равно запинается иногда. — А если буду удачный момент ждать, можешь и не узнать. Я… Даже обдумать это не успел, как уже сказал. И не сразу осознал, что что-то не так. А потом ты убежал, и я… Подумал, что всё?.. Ну, в плане, у нас ты всегда за разговоры выступал, чтобы без недопониманий, а здесь ничего толком и не сказал, и мне больше нечего было думать? А потом ты написал, и это просто гора с плеч. Я всё думал, что тебе сказать, но ничего так и не придумал, поэтому это все сейчас супер неловко, извини, сейчас это мой предел. Так что, мы… Теперь встречаемся?       — Да. Да, наверное, надеюсь, да, — отвечает Волков, вставая. — Подожди, я принесу воды, ладно?       Он только сейчас замечает, что его трясет. Да, пусть мелко, но всё же. С благодарностью принимает стакан, выпивает практически одним глотком. Забирается на диван с ногами, обхватывает колени руками. Кивает, показывая, что готов продолжать.       — Я издалека начну, ладно? Мне проще так, я не то чтобы часто… О чувствах своих. Я тебя с первого своего дня в детдоме запомнил. Ты удивлять уже тогда меня умел. Меня почему-то все сторонились поначалу, а ты сам подошёл. Рыжий такой, смешной, а глаза голубые-голубые. И большие. И говоришь такой: «ты выглядишь безопасным, давай дружить. Я Серёжа», — оба улыбаются. Вспоминают, как давно это было. Смешно становится из-за себя из прошлого, одновременно благодарность чувствуешь. Мол, спасибо, что переборол страх и подошёл первым, спасибо, что правда оказался безопасным, не бросил потом. — А потом выяснилось, что тебя заставить рассказать что-то, что тебя беспокоит — целый подвиг. И картины рассматривать любишь, совсем как аристократ из книжек. И рисуешь классно. А потом школа, а ты и там лучший, информатикой увлекся. На наших компах древних что-то умудрился делать целых два года, пока в школе не разрешили после уроков пару часов сидеть. А я смотрю на тебя и понимаю, что… Ну где я, а где вот это вот все твое. Я умею кулаками махать, а потом под боком у тебя слушать рассказы об очередном художнике или о программах, в которых я ни в зуб ногой. Но ты так увлеченно, искренне, что перебивать совсем не хотелось, наслаждался голосом просто. Все вокруг давно Катьку с Олей по углам зажимают, хвастаются, а я слушаю про Возрождение, и как-то… Счастлив? Я тогда думал, что не дорос ещё просто. А потом, в девятом классе, как понял всё. Крест сразу на себе поставил: не по понятиям ведь. Да и ты как-то ничего не проявлял такого… Это потом уже я прочитал, что нормально такое… чувствовать. Но молчал всё равно. А потом время быстро пролетело, поступили вот, курс отучились, квартиру вместе снимаем. Мне казалось, ты вполне доволен статусом друзей, а я привык думать, что ничего больше даже в мыслях светить не может. А потом ты говоришь такое, а я думаю: как же так, не может же… Сбой системы, в общем. А в башке все вертится: «Я бы хотел с тобой встречаться, если это взаимно». Пришел в универ, сижу на паре, препода слушаю, и дошло вдруг, что тебе ничего не ответил совсем. Ни про «взаимно», ни про «встречаться». Ушёл, как дурак… Ну и ответил. Потом перечитываю, а так и не написал, что тоже нравишься, хотя так давно хотел сказать…       Олег замолкает, качая головой. Переводит дыхание. Глаза прикрывает, иррационально боясь столкнуться с чем-то лицом к лицу. Серёжа лицом в колени упирается, слишком много эмоций от услышанного, не переварить так сразу. В интонации, наверное, дело. Такой тон честный, с надрывом лёгким, что аж плакать хочется.       — Господи… — шепчет он. Смотрит даже как-то несчастно, потерянно. — Почему ты мне раньше не сказал, Волче? Ты ведь… Сам всегда… Сам говорил, что разговаривать важно, рассказывать. Что друзья поймут обязательно, помогут, поддержат.       — Мне казалось, что тебе оно не нужно. А терять тебя мне так не хотелось… Хоть и очень банально, я был готов довольствоваться тем, что есть, зато без рисков. Как говорится, лучше синица в руках, чем арматура в жопе…       — Чего? Кто так говорит? — смеётся Разумовский и расслабляется. Напряжение уходит, оставляет место затапливающему волнами счастью.       — Ну, я, — просто отвечает. Становится гораздо легче. Теперь он думает, что и впрямь стоило поговорить гораздо раньше. Хотя бы после выпускного.       — Умеешь ты романтику испортить, — по-доброму усмехается Серёжа. — Кстати о романтике. Я нам пиво купил.       — И это я тут порчу романтику? Ты её вообще опошлил.       — По-твоему, пиво хуже арматуры в жопе?       Они смеются. Весь вечер и половину ночи, забив на то, что утром вставать в те же проклятые шесть тридцать. Тихо разговаривают, уютно молчат. Как раньше, но ощущается совсем по-другому. Это как ходить и щуриться на ярком солнце, а потом выяснить, что можно надеть темные очки, и жить проще станет. Мир-то не поменяется, а смотреть на него больше не дискомфортно.       Олег просит рассказать что-нибудь, а сам смотрит завороженно, глазами хлопает и чуть слюни не пускает, восхищённым шепотом время от времени произносит комплименты. При этом слушает так внимательно, будто ему инструкцию по выживанию зачитывают. Будто вся жизнь от этого зависит.       Стоит Серёже податься ближе, замирает, даже дышать, кажется, перестаёт. Но взгляд не отводит, видимо, гипнотизируя: Разумовский почему-то останавливается и залипает. Хочет руку поднять, чтобы дотронуться, но та слишком тяжёлой ощущается. Даже сглотнуть получается только шумно, с трудом. Олега от статуи отличают лишь бьющаяся венка на шее и подрагивающие ладони: то ли нервничает, то ли сдерживается непонятно зачем.       — Можно я?.. — теперь понятно. Боится, что спешит, не верит, что правда можно. Серёжа кивает только, вместо слов только набор звуков выдать смог бы.       Они наконец-то целуются. Нежно, аккуратно, скорее на пробу. Всё равно смешно сталкиваются носами, но неловкость больше так явно не ощущают. Руками несмело переплетаются, ладонь к ладони, чтобы ещё ближе, чтобы совсем одним целым стать. Сердце, стучавшее сначала так громко, что заглушало все звуки с улицы, постепенно переставало бить тревогу, возвращаясь в нормальный темп. Губы Олега слегка отдают чертовой девяткой, которую Разумовский, вообще-то, терпеть не может, но сейчас ему даже нравится. Серёжины же губы на вкус, как мята с малиной. Сладкие, но не приторно совсем. Олег руку за спину Серёже заводит, обнимая, прижимает ближе-ближе-ближе.       Тот перебирается на колени, потому что удобнее так. Разрывает поцелуй, упирается лбом в лоб. Берёт лицо в руки, целует совсем уж невесомо. С такой нежностью невероятной, что растаял бы кто угодно. Олег позволяет слезам наполнить глаза, потому что знает, что его не осудят. Он может проявлять эмоции, разрешает наконец себе чувствовать. Видит, как блестят глаза напротив, даёт спрятать лицо в изгибе своей шеи. Гладит по голове и по спине, шепчет глупости всякие. Разумовский смешно сопит — совсем как в детстве — и возится, устраиваясь поудобнее. Возмущается, когда Волков начинает его укачивать, говорит, что не ребёнок. Олег тихо смеётся и чмокает его в нос прямо посреди речи. Серёжа моргает непонимающе, а потом улыбается смущённо. Трётся носом о нос — так эскимосы делают, когда симпатию хотят выразить, он читал. Олег вновь ловит его губы своими, продолжая улыбаться в поцелуй.       На горизонте светлеет небо. Чёртовы шесть тридцать уже не кажутся такими невыносимыми.