Выжить

И без того неспокойная, чуткая дрема Кэйи прерывается звуком щелчка замков при провороте в замочной скважине ключа с той стороны. Он открывает глаза и тут же снова жмурится, стискивая зубы и через них выдыхая, болезненно, резко. Потому что это правда больно, то, как правый глаз, а с ним и в виске, стреляет болью, жжет, щиплется. Больно вообще везде. Альбериха словно пытают, ему как напихали иголок под кожу, что хочется стащить ее живьем с себя, только бы избавиться от этой боли. Дыхание Кэйи учащается в тщетной попытке этим хоть чуть облегчить ощущения, он зажимает правый глаз ладонью, сворачиваясь в клубочек среди грязных простыней. — Ох, черт, — будто из-под воды слышится взволнованный голос. Сложно действительно сосредотачиваться на чем-то, даже если это просто человеческая речь. Шаги. Тяжелые, по дощатому полу, а затем Кэйа чувствует, как чужие руки убирают волосы с его лица, хмурится, поджимает губы. — Люк?.. — спрашивает Альберих, когда чувствует, как ладонь мужчины поглаживает его по лбу, льнет к прикосновению, пытается открыть глаза. — Я, — отвечает ему Рагнвиндр, и даже с тем, что правый глаз Кэйи почти ничего не видит, он умудряется заметить нежную, но такую беспокойную улыбку на тонких губах Дилюка, — принес кое-что, что на время должно сделать тебе легче. Кэйа почему-то хмурится на этих словах. От его хвори нет лекарство, иначе бы так многие не помирали от нее. Что удумал Дилюк? Альберих тревожно наблюдает, как мужчина роется в своей сумке, часто-часто, поверхностно дыша не то от боли, не то от нарастающего ощущения, что это что-то не то. Интуиция Кэйи редко врет ему, особенно когда предчувствие дурное. И когда Дилюк вынимает несколько прозрачных склянок, шприц и вату, Кэйа нервно усмехается, невольно поджимая к груди руки, и от движения он хрипит, жмурясь, потому что даже такое элементарное движение отзывается болью. — Морфий? Серьезно? — недоверчиво, тихо спрашивает Альберих, а Дилюк только удивленно смотрит на него, а затем берет за руку, и как бы Кэйа ни хотел, сопротивляться у него нет никаких сил. Но страшно. Он не дурак. Особенно в таких условиях это опасная затея, — ты можешь быть милосерднее и просто убить меня. — Не бойся ты так, — фыркает Рагнвиндр, поглаживая тыльную сторону смуглой ладони, успокаивающий и заверяющий жест. Глаза жжет только сильнее. — Я умру, Люк, — говорит Кэйа, едва регистрируя ощущение того, как он начинает плакать. Сколько бы он ни думал на этим, легче не становилось, да и принять такую участь получалось с трудом. Лицо Дилюка становится более мрачным, он хмурится, а затем наклоняется и целует костяшку большого пальца Кэйи. Тоже заверение. Его манера спорить, когда он боится и пытается сделать вид, что это вовсе не так. — Прошла неделя, Кэй, — говорит он, серьезно, пугающе серьезно, — ты знаешь, что обычно так долго не живут. Ты будешь в порядке. — Ты сам-то в это веришь? — Альберих печально усмехается, — пустить пулю мне в лоб милосерднее чем посадить на морфий. — Других вариантов нет, — твердо говорит Дилюк, — это единственный доступный вариант облегчить боль. И сделать так, чтобы ты нормально уснул. Кэйа просто не может продолжать эту дискуссию. У него нет никаких на то сил, да и он сам себе сдается с мыслью, что помереть так или иначе ему намечено погано. Пусть хотя бы Дилюк успокоит свою совесть, иначе он станет просто невозможным. Сам увидит, что он был неправ, когда вернется, А Кэйи уже и не будет. Поэтому Кэйа расслабляется и протягивает руку Рагнвиндру. — Хорошо, — вздыхает он и отворачивается. А затем тишина. Кэйа только жмурится, когда Дилюк подворачивает рукав его рубашки, смачивает спиртом место, куда будет колоть, вздрагивает, когда наконец иглу вгоняют ему под кожу. Игла уходит. Кэйа выдыхает, расслабляется, когда его снова гладят по голове. И потихоньку боль тоже уходит. Впервые за неделю он спит крепко. *** У Кэйи болит голова. Он знает, что эта боль не реальна. Просто сложно наблюдать, как драгоценная прозрачная жидкость утекает в слив. Альберих стискивает зубы. Он справится. Это необходимо, чтобы действительно выжить. — Кэй? — Альберих вздрагивает, услышав вдруг позади себя голос Дилюка. Он не слышал, как тот вошел, — ты что делаешь? — Ах, это, — Кэйа оборачивается к Дилюку, изображая на губах улыбку, и тот опять меняется в лице. Как теперь каждый раз, когда смотрит на него. И Альберих прекрасно знает почему. Сложно смотреть на часть его, которая выглядит мертвой, напоминает, о том, что могло произойти с Кэйей, но тем не менее он не подает никакого вида, что его это заботит, вместо этого просто пожимает плечами, — избавляюсь от отравы, а что? — Это было все, что осталось? — спрашивает Дилюк, глядя Альбериху через плечо. Будто увидит что-то кроме стенки… — Уже ничего не осталось, Люк. Оно убивает, понимаешь? Лучше перестать принимать его раньше,чем позже, — объясняет Альберих, переставая улыбаться. — А если боль вернется? — Дилюк парирует, складывая руки на груди. Кэйа вздыхает и подходит к нему, кладет руку на плечо. — Я справлюсь без морфия. Ты был прав, Люк, видишь, я встал на ноги, думаю, передвигаюсь. И надо только избавиться от этой дряни и привыкнуть к новым условиям, — его очередь заверять. И, наверное, Дилюк, верит? Так Кэйе кажется, когда он наконец смотрит ему в глаза, не избегая и правого, с испещренным следами от лопнувших капиляров белком, помутневшими радужкой и зрачком. Рагнвиндр хмыкает и кладет руку поверх Кэйи, похлопывает, затем убирает. И его со своего плеча сбрасывает заодно. — Нужно будет найти тебе повязку на глаз, — вздыхает Дилюк, отворачиваясь. Кэйа вздымает бровь, — это могут счесть за метку слабого. И счесть нас за легкую добычу. — О, так не потому, что тебе тяжело на меня смотреть? — Альберих язвит с совершенно икренне звучащим удивлением. — Нет, — ответ резкий, почти рычание. А затем тишина. Рагнвиндр вдыхает. Выдыхает, смотрит на Кэйю хмуро, и говорит то, что только утверждает в Альберихе ощущение, что он прав, — …главное, что ты жив, да. Остальное неважно. С остальным можно справиться. Кэйе думается, что, может ему не было суждено выжить. Что дальше его история просто не написана. Вот поэтому ощущение, будто оба они, и он, и Дилюк, на краю пропасти и не знают, что делать дальше.