Я стал счастливым третьего августа

Этот клиент был ярким и зазывающе манящим, как пломбир в жару. Как слегка запотевшая бутылка с водой — рука потянется сама собой, рот приоткроется в предвкушении глотка. Ярким, даже когда откровенно страдал и разрушался от очередного предательства. Внутреннее чувство стиля не оставляло шанса выглядеть плохо. Природа наградила интересной внешностью, а высокомерие и гордыню в комплект не положила. Влюбляясь в очередного мудака, этот наивный парень начинал сиять и благодарить судьбу за подарок. Разгонялся и влетал в ДТП, потом прощал всех, кто сбил, размазал, раздавил. Прогорал, стряхивая пепел с ярких перьев, обновлялся. И уже снова был готов смотреть широко раскрытыми глазами вперёд и немного наверх. Хороших друзей, чтобы сказать, что «Джонни, твой новый парень ведёт себя как сволочь», не было. С такой внешностью надо быть похитрее, порасчётливее, посложнее, а не простым, как ломаный цент. Каждый раз появляясь в салоне с сияющей надписью на лбу «Я влюбился!», этот парень выглядел абсолютно счастливым. А я должен был наносить новую татуху в честь взятия Джонни, смотреть на его загорелое тело, задницу, яркое нижнее бельё… Он всегда носил такие трусы, словно в любую секунду был готов к истории «а вдруг секс и оргазм?». Видеть в мужике с наглой рожей свою судьбу и настоящую любовь — редкий дар. Я злился тихо. Потом тату с моей лёгкой руки начинало рыдать и кровоточить, обрастать терновой колючей веткой, забиваться пеленой тумана. Очередной роман летел в тартарары, а блестящие глаза Джонни становились печальными. — Набейте мне эту! — я терпеливо объяснял, почему это плохой выбор. Про чёртову картинку — мог, а остановить перед падением — нет. Когда Джонни пропадал месяцами, я начинал тревожиться. Перед глазами рисовались унылые картины. Пока звон колокольчика и порыв ветра не призывал поднять глаза. — Финн, к тебе клиент. Без записи, — Келли, ещё не разобравшаяся со своим гендером и маленькой грудью, выразительно подмигивает. Джонни сияет. Джонни влюблён. Кто в этот раз: капитан дальнего плавания, пожарный, стюард с авиалайнера или о-господи-божечки-это-же-второй-пилот!!! А когда у тебя будет первый, детка? Он светится — я гасну, снова становясь молчаливым свидетелем вечной любви. — Финн, дружище, он такой!!! С каких это пор я стал твоим другом?! Джонни на диванчике просматривает альбомы. Я готовлю инструмент, в десятый раз обрабатывая санитайзером стол, подставку… свои глаза. Он дёшевка, Финн, приглядись. Не знает себе цену, не хочет смотреть правде в глаза, и при очередной проверке тест покажет, что Джонни подцепил СПИД… потому что тому козлу, видите ли, нравится чпокаться без гандона. Парень на диване озаряет собой весь мир. — Не могу определиться! — тянет меня подойти умоляющим голубовзглядом. Начинает болеть башка. А в моей работе портачить нельзя. Как вам каламбур? — Ну? — хромая, подхожу.

***

Меня списали с судна из-за травмы. Я спас человека, когда лопнул трал под скрип лебёдки. Оттолкнул старпома, а сам получил тройной перелом ноги. Долгое лечение помогло встать, но колено упрямо не хотело сгибаться. Прозвище «костыль-нога», и профнепригодность. А я без моря жить не мог. Крепкий, коренастый, очень прыгучий, несмотря на средний рост. Я был настоящий весельчак от Бога, от сердца. Терпеть не мог грустных лиц — начинал балагурить и шутить, размораживать. Когда понял, что влюбился в старпома, было уже поздно… Куда мне было тягаться с его вечно беременной женой — безупречной американской хозяйкой или креолкой-любовницей с такой задницей, что кокосы лопались от зависти? Через четыре года он сделает головокружительную карьеру с таким послужным списком и его харизмой. Рассекающий воздух, как клинок, трос чуть не перерубил всё это к чертям. Старпом навестил меня в больнице пару раз, горячо жал руку. Его жена с аккуратным животом, милым ободком на волосах тоже приходила. Она благодарила — я спас её благополучие. А во взгляде читалась жадность, с коей женщина оберегала своё счастье, статус, положение. Она не любила красавца мужа, самореализовывалась по каждому пункту брачного договора. Не работала, но имела уютный дом, машину, АVON бизнес, прекрасных смотрящих в рот друзей. У детей была няня, и на этом ребёнке она собиралась остановиться. Назвать мальчика в честь мужа — Лиам-младший — фундаментальный кирпичик прочного брака. Это ей не мешало трахаться с фитнес-инструктором, листая журнал о вкусной и здоровой пище. Вот что я знал и мог рассказать, но… Женщина посмотрела прямо в глаза и так же прямо сделала неплохое предложение. Смотреть на пухлый конверт в тонких пальцах было отвратно. — Я думаю, это компенсирует часть затрат на лечение, мистер Хайт. Это был несчастный случай, прошу, не заставляйте хорошего человека испытывать вину пожизненно! Лиам не виноват. Я ничего не требовал. Она инстинктивно выделила меня из всех. Может, неосторожный взгляд, когда команда устроила барбекю, или моя рука однажды задержалась на его плече… — Мэм, я не собираюсь никого винить. И тем более тянуть у вас деньги. — Боже, я в вас не ошиблась! У Ли такие замечательные ребята! — мне не было места в красиво свитой паутине благополучия. Конверт вернулся в гробик сумочки. Лиам появился ещё раз в составе комиссии: вручил мне награду, а потом добродушно сказал о моём списании. Мол, надо работу полегче, и вообще, я — герой. Вот когда я был жалок: когда улыбался и шутил в ответ: — Конечно, сэр, подремонтирую ногу и вернусь на судно. Вы от меня так просто не отделаетесь! Я был тогда хуже Джонни. Я спас любимого человека и спасовал. Что бы потерял, если бы сказал Лиаму в глаза, что безумно его хочу? Вероятно, всё. Но я не попробовал сдвинуться с мёртвой точки. В результате возненавидел себя, чуть не пустив на хрен всё дорогостоящее лечение. Нет, не запил… Апатия иногда хуже алкоголя и наркоты. Джонни во многом был круче меня. Этот Феникс, которого не сгибали неудачи. Но тревожило отсутствие у парня инстинкта самосохранения. Как-то он пришёл с разбитой губой. Его парень «о-божечки-такой-дурачок» тупо приревновал, и, не разобравшись, оприходовал кулаком в лицо. Меня знатно перетрясло. Впервые линия рисунка вильнула. — Финн, как давно ты рисуешь? Это потрясающе. Ты такой талантище! «У тебя все потрясающие, простак Джонни!» Мне хотелось тоже ему вломить, а потом засосать этот исцелованный другими мужиками грязный рот. Может, бойфренд каждый день туда кончал, а мне хотелось! Его оправдать и себя. Как там говорил тот знаменитый старый гей, всю гетерожизнь притворявшийся, что как все? А под занавес сошёлся со своим стилистом, заявив, что никого не любил сильнее: — Да, друзья, возможно, я поступил дерзко и неправильно, но выдохнуть перед смертью я был обязан. И прожить эти три последние года собой. Я наклонился над головой Джонни. Этот идиот таращился на романтичные надписи. «Любить вечно и стать звёздами под веками!» Блядь, выбери вот эту: «Подарите мне мозги! Откройте мне веки!» — Вот! Вот, что будет потрясающе смотреться на спине вдоль линии плеч. Я выбрал! Наколи мне «Я стал счастлив третьего августа 1987». — Год-то зачем? — злюсь. — А и правда! Мы с медвежонком и так не забудем «нашу дату»! Я язык стёр повторять клиентам, что глупо набивать на коже даты-имена, если это не день рождения мамы или не день единственного и неповторимого бейсбольного Матча всех звёзд! — Видел бы ты, какой он! — Упаси терпеливый Боже, ослепну. — Иду подбирать краску. Не хочу кричаще яркую. Нужно сделать красиво, дать немного теней, чтобы надпись казалась объёмной и оживала на коже… Я всегда рисовал. С детства. Срисовывал, копируя, с поразительной точностью, вёл ровные и чёткие линии. От смелых набросков, обескураживавших педагогов, до полновесных акварелей. Они до сих пор висят у матушки в гостиной, и она с подружками вздыхает по моему загубленному будущему. На судне меня попросили набить первое тату. Я сделал. С тех пор стал Мастером Финном, и кто только не заголялся передо мной. Разве что президент судоходной компании не приходил — у меня просто не было свободного времени. «Если бы Дали бил тату, как ты, он бы обрёл мировую славу много раньше». Это сказал Лиам, а я был счастлив как… этот дурак Джонни сейчас. Джонни терпит любую боль, даже губ не кусает, а я знаю, что у него удивительно чистая нежная кожа. Тонкая, почти без родинок, совсем без прыщей и волос. На этой спине, как на дорогом холсте, надо рисовать только засосы. Джинсы с низкой посадкой обнажают ямки на пояснице, двигаются лопатки, словно крыльями хлопает от переполняющего счастья. Заставляю лечь, как надо, мордой вниз, руки вдоль туловища. И прекратить ярко улыбаться, мне хватает освещения и гнева. Джонни трещит без остановки, пока не замирает в блаженной эйфории мечтаний. Вот о чём можно думать с таким блядским выражением лица?! Буква за буквой. А когда я был счастлив? Когда Ли первый раз мне улыбнулся или, нажравшись на вечеринке, мы в обнимку валялись на пляже? Он никогда не вспомнит, я не напомню. Не было ничего — привиделось. Но, наверное, я лыбился так же. Если бы я был хоть немного жаден, как его барракуда-жена или так же безумно беспечен, как Джонни… Вытираю пигмент с кожи, он слегка вздрагивает от холодящего геля. Келли никогда не дешевит с антисептиками. До меня у неё работал хреновый мастер, невежда и царапальщик, испортивший кожу многим клиентам. Поэтому в меня вцепились намертво. Понятно, какой контингент в основном «украшал» свои тела. Периодически ко мне подкатывали яйца, чтобы я за них подержался. Смотрел молча, надломив бровь. — На хую набивать будем? — нервно ржали и кокетничать прекращали, хотя пара клиентов кивнули и облизнулись. Финн Каменное Сердце продолжал практику нанесения татуажа и неплохо жил. Квартирку мне подогнала та же Келли в квартале от салона. Аванс всегда выдавался по требованию, но в одежде и питании я неприхотлив. — Готово! Иди оплачивай. Ухаживать за спиной по схеме. Не скоржи! — проверяю фиксацию плёнки, со звуком стягиваю одноразовые перчатки, швыряю их в мусорку. — Очень ужасно на мне? — Джонни прекратил вертеться, в попытке рассмотреть свою спину, заглядывая через плечо, и состроил несчастную моську. — Я хочу побыстрее ему показать. — Боишься не успеть? — злость и досада рвутся наружу, кривя мой рот. — А? — хлопнув ресницами, Джонни замирает, морщась, набрасывает рубашку. Келли начинает дико кашлять, а мне бы подышать. И покурить. И просто пройтись по парку. Джонни уходит обескураженным, а Келли шипит какую-то околесицу о том, что я чёртов сухарь, мальчика и без меня обидят. Грызу фильтр сигареты, пытаясь понять, почему я так раздражён. — Давно бы ему признался, идиот! — Келли в сердцах кидает на меня просто убийственные взгляды. — А?! Выныриваю на поверхность. — С дуба рухнула?! До меня доходит смысл её слов. — Я секонд-хенд не беру. Уже ненавижу себя за эти слова. — Ну ты-то точно из новой коллекции засранцев! — в меня летит блок канцелярских стикеров, а хозяйка салона надулась не на шутку. Напряжение снялось само, когда в дверь заглянула глыба мышц и прогудела подкачанными губищами с техасским акцентом: — Без записи можно? Очень нужно! — Работаем, Келли! — она фыркнула. Громила разделся, и я увидел хуманизацию мишки Тедди. Не гоготнул, потому что колено напомнило ноющей болью. — Где желаете нанести рисунок? — На спине, — клиент забавно покраснел. — Я вас разочарую, но бритьё в наши услуги не входит, — спокойно произнёс я. — Можно не набивать, а просто выстричь… — Прикусываю язык. — Сначала пройдите в салон напротив, мы предупредим. Если переживёте депиляцию — возвращайтесь. — А если нет? — громила-техассец шутки догоняет с трудом. — Если нет, то вы сэкономите деньги. Он послушно кивнул и пошёл заданным курсом, сжигая килограммами кислород. Келли, старательно нажёвывая бабл-гам, звонила подруге. — Люси, милая, встречай нашего общего клиента. Не поверишь, если не увидишь. Шикарен! По шкале от мопса до алабая? Хм… Дай подумать… Гризли! Клиент после удаления волос выслушивал лекцию, что надо «зажить» после первой услуги, и только потом воспользоваться второй. Здоровяк понимал тяжело, а усвоенную мысль подтверждал угрожающим кивком головы. Ну, или устрашающим. Хозяйка наблюдала за нами со стороны как рефери, чтобы вовремя крикнуть «брейк». Но я был невозмутим, и Келли официально сделала запись на среду. — Финн, он нижний и он на тебя запал! — Келли разводила чёртиков в глазах. — Я давно вырос, чтобы спать с плюшевыми мишками. На этого нижнего у меня здоровья не хватит. — Не надо картинок, как мне зарасти обратно? — грустный гризли в среду вынес остатки мозга. — Исчезла моя изюминка. — Не переживайте, с вашей физиологией скоро заколосится. Триста фунтов, втиснутые в шорты и рубашку для йоги, давно забыли, как кидать лассо и укрощать мустангов. Мы начинаем общаться. Здоровяка зовут Харви Митчелл, и он действительно принимающий. Натура нежная, как цветок, способен зареветь, если на него накричать, и лишиться чувств во время прививки. То, что Харви мазохист, я понимаю на первой неделе знакомства. Все его партнёры — мелкие сволочи с громкими голосами. Митчеллу в кайф ролевушки, где коротышка-босс унижает подчинённого. Но ему я могу рассказать всё что угодно. Быть в мощных мышечных доспехах и при этом «не таким» — имеет горький вкус. Дома втихаря носить розовые передники с сердечками и говорить с фиалками, называя их дорогушами, на работе поддерживать разговоры о тёлках, «засматриваться» на задницу менеджера по персоналу, оставлять сливки на губе после капучино и западать на низкорослых диктаторов… Харви имел силу духа! После того как зелёный свет в моём направлении погас, став по-дружески голубым огоньком, здоровяк стал часто заходить после работы просто поболтать. Приносил с собой вкусняхи, молочные коктейли, иногда пиво, сметая сготовленный ужин, да и не страшно — мне хватало его угощений. — Отпадно рисуешь, вкусно стряпаешь, и до сих пор один! Как так-то? — Харви вытягивал огромные ножищи. При такой мощи он был довольно гибким. — Мне и одному неплохо. — Плохо… одному, Финн! — У Харви краснели уши, он начинал забавно пыхтеть. — Особенно вечерами. Я похлопал здоровяка по плечу. Конечно, он был прав. Невыносимо плохо. Теперь меня веселил Харви своими неуклюжими шутками, пробивая бреши в моей хмурости. Он чувствовал, что я был другим и хотел вернуть меня прежнего. Ещё Харви водил старенький пикап, и мы стали выезжать в редкие совпадающие выходные на пикники. На нас смотрели с улыбкой, ибо «моя жёнушка» суетился и старался, и никто не знал, что готовка на мне. Я рассказал о Джонни. Митчелл поскрёб сизый подборок. — Откуда же нам знать, где отдохнём, а где огребём… Парень в поисках своего счастья. Неосторожен? Финн, он не маленький — всё он понимает. Джонни так привычно. Он — детка, лапка, малыш. Вот мне с этим сложнее… По правде… Хреновый из меня «малыш»… Что ж теперь, лечь и подыхать? Хотя отец мне этого и пожелал. И обещал заявить в полицию, что я угнал пикап. — Заявил? — Нет, — Харви взял бутерброд с тунцом, тяжко выдохнув. — У него были страшные глаза. Такие… как у дяди Бена, когда он хоронил сына. Мне ничего не нашлось сказать, привычно потрепал по плечу. Харви тоже выговаривался лимитировано, точно в кредит под залог доверия. Но мне не с кем было обсасывать чужие тайны. Харви своими огромными волосатыми ручищами ласково тянул меня назад в жизнь. Выходит, и эта барби-бодибилдер сильнее и круче меня. Джонни принёс запах кофе и шоколада. А ещё выглядел очень счастливым. — Детка, мы до конца недели под завязку. Пожалей мастера! — Келли играла ручкой. — Могу предложить следующую среду. — Запишите, пожалуйста! Финн… С ним всё в порядке? Я слышал его тихий голос, несмотря на жужжание тату-машинки и болтовню клиента. Джонни говорил про огромного мужика, который за мной таскался. Разумеется, это был Харви, который мухи не обидит, если, конечно, случайно на неё не сядет или не заглотит чихая. Мой клиент неожиданно скривился и сказал про Джонни пошлую гадость. Я чуть хрустнул шеей. — Ты трахал его, морячок? — Нет, — парень растерялся. — Но я слышал… — Я слышал, что твоя мама даёт мексиканцу. И знаешь, я набил морду болтливому козлу. Людям скучно, а слухи плодятся. У Джонни давно постоянный бойфренд и он не ведёт себя по-пидарски. Не нравится — не смотри! Клиент глянул на меня с опаской и выражением. Моряк притих, а я краем глаза заметил, что Джонни посмотрел на меня долгим взглядом, а потом тихо ушёл. Когда мы пили чай, Келли задумчиво сказала, что Джонни немного изменился. Словно огонёк его стал другим. Он оставался ярким, но на манкость набросили газовую ткань. Вроде просвечивает, а вроде и спрятано. Новый друг очевидно и менял. Возможно, ревностно дал понять, что Джонни слишком напоказ выставляет свою влюблённость. Возможно… сам парень решил поберечь отношения. Ведь до этого бойфренды не оправдывали ожиданий, хотя Джонни обычно склонялся к самобичеванию. — Что-то, видимо, со мной не то, Финн. Все, к кому тянусь — бросают. — Наверное, не встретил кого-то настоящего, Джонни. — Знать бы ещё, какой он? — дурачок мечтательно закатывает голубые глаза-небеса. До среды я был как на иголках. Гадал, что задумал Джонни и остался ли он счастлив. Слова Келли не шли из головы: «Давно бы ему признался, идиот!» Да что я могу предложить Джонни?! Финна-когда-то-весёлого-парня? — Финн?! — Келли смотрит на меня с удивлением. — Ты побрился? И подстригся? Я пропустила твой день рождения?! Я почесал затылок. — Нет. Это всё смотрится по-идиотски, Кэл? — О, не-е-ет! Больше я тебя другим на работу не пущу! Келли подмигивает, мол, она-то понимает, что к чему. Я отмахиваюсь — мне бы самому понять, что делать. Джонни никогда не опаздывает. Меня не свалил никакой чёртов грипп, чтобы головы с подушки не поднять. Клиент всегда прав! Даже когда, сука, не прав! Почему сейчас, когда у Джонни всё хорошо, мне как никогда хочется его остановить на лету. Сбить! И поймать! Китайские колокольчики, задетые входной дверью, рассыпаются ангельским звоном. Джонни впархивает! Нет, ничего не изменилось. Абсолютно счастлив. Ничем не угнетён. В ярких глазах — план спасения мира очарованием. — Я хочу сделать Дорогому особенный подарок. Надписи — это красиво! Я хочу ещё одну на пояснице, чтобы прикрывалось резинкой от трусов на пляже, а видел только он, когда… — Избавь меня от этой романтичной хрени, — температура моего голоса опустилась ниже нуля, и лёд зазвенел. — Просто скажи, чего такого охуенного набиваем для твоего парня? — это я говорю мягче и тише. Умирать громко — можно только на сцене. Джонни выпаливает от всей души: — Трахни меня, Лиам! Вот так просто? Мол, Джонни — горячая штучка, отжарь его. Сука блядь! И во всей бескрайней Америке не нашлось мужика для Джонни с другим именем. С именем не моего краша! Слева кольнуло. Наконец-то рассмотри меня, идиот! Я такой, какой есть. Наверное, ничего яркого во мне не осталось. Дело не в хромой ноге, не в трусости, не в разбитых чувствах — я просто вдруг явно услышал за своей спиной «Джонни». Не хочу… быть прилипшим комком жвачки. Невыносимый приговор. Джонни-дурачок! — Ложись на живот. Спускай штаны. Поясница — место нежное, придётся потерпеть. Хотя терпеть тебе не впервые… — А? — Говорю, я быстро покурю и вернусь, приятель. Мимо остолбеневшей Келли прошёл, как французский король на гильотину. Даже хромота куда-то делась. По привычке заруливаю за здание в узкий проулок, но вовремя торможу, не успев прикурить. Узнать его со спины не составляет труда даже через два года. И он сзади не менее охуенен, чем спереди. Лиам слегка досадует — жена знает, когда позвонить. — Конечно, любовь моя, я вернусь к воскресенью. Скучаю по детям. И по тебе! Жить без тебя не могу! Люблю-люблю! И ножки, и локоточки, и попочку, и… Меня тошнит. В один миг прекрасное светлое лицо превращается в серую грязь, растекается и становится бесформенным плевком. Джонни, ты такой простак! Финн, ты такой Джонни! Смяв сигарету, возвращаюсь в мастерскую. Келли делает выразительно большие и страшные глаза — прикуривать можно. На кушетке светит золотистым задом наивный дурачок! — Трахни меня, Лиам? — повторяю для верности, голова просто взрывается болью, и там внутри… слева… давит и дрожит. Джонни кивает. — Как пожелаешь! Келли слишком занята. Она разговаривает с поставщиками, потом с налоговой, потом заказывает пиццу и просто треплется с подругой, чтобы снять напряжение. Я работаю над задницей Джонни. Упругой и чистой. У Бога и на неё не хватило прыщей. Может, и у меня их нет? Вот только посмотреть некому… Жужжит тату-машинка. Буква за буквой. Хотел бы я видеть выражение его довольной рожи. Образцовый семьянин, офицер, мать твою так! Мы не опозорим американский флаг и наших отцов! Это Финну было стыдно за своё влечение. А Лиам был непогрешим… Рука не дрогнула ни разу. Джонни болтал без умолку, видимо, чтобы не сосредотачиваться на обещанных неприятных ощущениях. Они с Келли решили меня заговорить до одури? А в идеале сейчас бы отключить все звуки. — Готово. Воздержись от интенсивных занятий спортом и сексом в первые дни, а то испортишь подарок. Да полежи немного, не дёргайся! — Джонни забавно вытягивает шею, пытаясь заглянуть за спину. — Как вышло? Красиво? Жаль нельзя сфотографировать! — парень нетерпеливо крутится. — Кстати, было почти не больно. Я пожимаю плечами. Тебе ещё будет больно. Но позже… Хотел бы я оказаться не прав. — Знаешь, Джонни… «Я должен тебе сказать, что Лиам сволочнее всех твоих бывших…» — А? — блаженная улыбка ослепляет. И я должен ударить по ней наотмашь? Меня вроде записали в друзья. Джонни совершает ошибку за ошибкой. А может… он всё знает, просто счастлив вопреки всему отведённое ему время? Харви прав… Он большой мальчик. А я — такой идиот… никогда не лез, и не стоит начинать. — Кэл, одиннадцать знаков. И пятидесятипроцентная скидка на августовское счастье. Лично от меня! Джонни утыкается покрасневшим лицом в руки. — Финн, ты замечательный! — Сам от себя в шоке, — пряча глаза, прибираю рабочее место. — Да, кстати, твой друг — моряк? — Капитан! Поздравляю, Лиам, вот ты и капитан своей жизни. За бортом то, что размололи винты твоей плавбазы, плавает докучливым дерьмом и жалеет себя. Лети, Джонни, делай сюрприз! — Кэл, мне нужен отпуск! Дашь неделю? Навещу матушку, она сильно сдала. Или это тонкий намёк, чтобы я таки приехал погостить. Ну, дорогуша? Ты и сама неплохо рисуешь. Я доработаю до конца месяца, и притормозим? Она смотрит с тревогой. С такими пустыми глазами ей меня отпускать не хочется. Два дня я совсем не разговариваю. Слава богу, у Харви загруз на работе, и он не появляется, только звонит. А то бы развернулся крупномасштабный план по спасению Финна. Я не хочу расстраивать друзей: Келли и Харви. Когда вернусь, устроим барбекю. Я накуплю мяса и пива, нажарим на решётке всяких овощей… Першит в горле. Слоится. И голос словно не мой. — Финн, недельку я продержусь. Но ты… вернёшься? Я киваю, я же ещё тут. Неделя работы. — Мне надо потренироваться! — Келли суетится в подсобке, вытаскивая рулон искусственной светло-коричневой кожи. У моей хозяйки всё валится из рук. — Кэл, да брось ты! — Хватаю её за руки. — Всё в порядке. — Ничего не в порядке! — она взрывается как петарда. — Посмотри на себя! После среды ты словно окончательно на себе крест поставил. Поговори с Джонни перед отпуском… И поезжайте оба! С Богом! Бог любит блаженных и идиотов! А вы — два самых ярких идиота на Земле! Полил дождь. В августе этого штата они сильные и тёплые. Сносящие плотины и пузырящиеся на графитовом асфальте. Танцующие дожди. У меня промокли ноги, и к вечеру слегка зазнобило. Келли отпустила меня пораньше, забрав двух вечерних клиентов под смачное «цыпочка тоже в деле?». Я допрыгал до дому, отзвонился Харви, чтобы сегодня не приходил. — Отлежись, дружище! Как же ты так? — По его каске стучал дождь, а непотопляемый Харви наверняка даже не шмыгнул носом. — Так и сделаю. И не вздумай меня заочно похоронить — не прощу! И таки выстригу крылья на твоей спине, приятель. Единственное, что я сейчас хотел, напиться чаю и уснуть. За окном припустил дождь, и тут же органично замолотили в дверь, словно хотели её вынести к чертям… — Открывай, Финн! Келли сказала, что ты заболел и ушёл домой! Ты и правда больной на всю голову, грёбаный придурок! Голос Джонни никогда так не хрипел и не срывался, я и не думал, что он может так злиться. Я открыл, уже зная, что получу в морду. И какой это был зачётный удар в скулу — был бы мячом, меня бы забросило в корзину. Джонни был бледным, мокрый насквозь, он этого словно не замечал. Рубашка облепила ладное тело, чёртовы соски целились в меня, а глаза прижигали мои раны наживую: — Я думал… ты нормальный. Не такой, как все! Я доверил тебе… Доверял! — А не надо так часто поворачиваться задницей, — я подвигал челюстью, ощупал отекающую щёку. — Тебя ебёт моя задница?! С чего вдруг?! Ты конченая сволочь! — Значит, сюрприз удался? — На меня бросились с кулаками, но на этот раз я показал силу. Руки заломал и крепко вжал в стеночку. Джонни бессильно ахнул. — Прости, детка, что не сказал тебе про дружка. Он женат и… — Это было не твоё дело! Слышишь? Сука! — Слышу… — Я лёг горячим лбом в изгиб плеча Джонни. — Хватит собирать в постель всех придурков этого города? — Он замер. — У тебя температура, Финн… — Конечно, дурак, я же заболел… И ты простынешь, если будешь носиться в мокром. Сейчас дам полотенце и сухие вещи. — Не надо этой хрени! — Джонни отвёл взгляд. — Я пойду домой. — Лиама смыло? — Иди ты! В следующую минуту я его целовал. Целовал и кусал, засасывал, отбирал воздух, гладя по спине, по плечам. Джонни отталкивал, всхлипывал. На мокром лице слёз было не разобрать. Но что-то мне подсказывало, что парень был не настолько слаб. — Ты больной придурок. Зачем?! Она ещё не зажила, чтобы перекрыть… — А самому тебе зажить не надо? Собрался клин клином выбивать?! — Да кому я нужен с такой гадостью на заднице?! — Мне. — Хочешь всякий раз лицезреть «Иди на хуй, Лиам!»?! — Звучит победно. Не ори… Это перманентное тату… Сойдёт через пару-тройку месяцев. Если и останется пятно, то Лиаму и нужно быть грязным непонятным пятном. Ой, не делай такие глаза! — Ты… — Замути со мной, детка? Только на всю оставшуюся. Потому что «трахни меня, Финн» я набью так, что не сотрётся! Вот теперь это смотрит мой Джонни. Гроза в глазах улетучилась. Теперь бы ещё доползти до кровати… — Ты был в Огайо? — Нет. — Джонни стягивает мокрые вещи. На нём, как всегда, бомбические трусы, а я улыбаюсь, бросая в руки свою футболку и мешковатые шорты. — Финн, я кажется тебя люблю. Джонни, ты такой простак. Но ты опять сильнее меня. — Финн, а как быть с тем, что «Я стал счастливым третьего августа»? — С трудом разлепляю один глаз. — У нас впереди не одно третье августа. Да? Поверь, ты не забудешь «Наши даты»… В награду — яркая улыбка, как и должно быть, когда человек счастлив и не может… не хочет этого скрывать.