frozen

Говоря про золото, что первым делом придёт вам на ум? Величие и статус? Всё, что связано с большими деньгами? Или, может, что-то, что выглядит роскошно и украшает человека? Спроси у Хаккая, он незамедлительно ответит: «Золотые руки». Руки, которые никогда не сравнятся с золотыми украшениями и дорогими безделушками. Руки, которые не стоят и всех денег этого мира. Руки, которые любят свою работу и отдаются на все 100%. — Шиба, — окликает его парень, недовольно сверкая глазами. — Хватит летать в облаках, лучше подойди сюда и помоги мне. Мицуя всегда был недоволен, когда младший садился на диван и будто бы отправлялся в параллельный мир, забывая о всех насущных проблемах. Не потому что это его раздражало, а потому что очень переживал. Парень переживал вообще за всех в своём округе, но, наверное, за своего заместителя больше всего. Даже Мана с Луной казались в несколько раз старше и серьезнее Хаккая. И не то, чтобы ему не нравилось заботиться о своём подопечном. Он не любил, когда тот переусердствовал или забывался в своих мыслях. — Така-чан, — кладёт парень свою голову на чужое плечо, закрывая глаза. Мицуя немножко засматривается, как неспокойные длинные ресницы подрагивают, из-за чего не следит за тем, куда идёт булавка, и недовольно стонет, когда ощущает иглу в своём пальце, заставляя чужие глаза, полные трепета и тревоги, открыться. Вытаскивает из пальца посторонний предмет, откидывая его куда-то в сторону, и пихает слегка окровавленную фалангу себе в рот, слизывая капли красной жидкости. Мать всегда говорила, что таким образом рана быстрее затягивается и дезинфицируется. Правда, особой раны там и не было, так, совсем маленький укол. — Прости... — теряется младший, аккуратно беря чужую руку в свои, заставляя Такаши сменить положение и теперь стоять к нему лицом. Все пальцы юного модельера были в условную крапинку, если это так можно назвать, от игл и булавок, которые случайно впивались в его кожу из-за его невнимательности. Мицуя часто перерабатывал и даже не замечал, когда очередной набор булавок оставлял небольшие ранки или царапинки на его руках. Хаккай бережно гладит большими пальцами ладонь, очерчивая каждую такую ранку. Рука, что сейчас в полном его контроле, такая холодная и дрожащая, вся измученная. Он накрывает чужую ладонь своей, которая будет явно в несколько раз больше, сплетает их пальцы и тянет к своим губам. С любовью и трепетом целует тыльную сторону чужой руки, а потом и каждый сустав, а за ними и переходит на каждую фалангу на чужой руке. Сердце старшего бьётся немного чаще, а на скулах выступает небольшой румянец. Хаккай был единственным человеком, которому было не всё равно даже на такие мелочи, как чья-то усталость и сонливость или повреждения от булавок. Как-то раз сонный Такаши случайно прошил себе декоративным швом мизинец, пока глубокой ночью работал за швейной машинкой, и тогда взволнованный младший бережно и почти безболезненно доставал яркие жёлтые нити с его пальца, параллельно нашёптывая что-то командиру второго отряда на ухо. Мицуя точно не помнил, что тот говорил ему, но точно помнил бережные прикосновения парня, и то, как после комфортно спал, расположившись на его широком плече. Быть ниже кого-то на голову иногда было очень даже выгодно. У Мицуи были те самые золотые руки. В порезах и ранках, с грубыми мозолями на ладошках, холодные до ужаса. С аккуратными тонкими пальцами, что часто подрагивали от холода, и ухоженными ноготками. Руки, которые хотелось всегда целовать и которым хотелось посвящать песни. Руки, которыми он восхищался. — Ну всё, хватит, хватит, — Такаши освобождает свою руку от чужих, ведёт ею по щеке напротив, видя, как Шиба ластится. — Чем быстрее закончим, тем быстрее пойдем к ребятам тусить. — Не хочу к ребятам, хочу поехать отдыхать с Така-чаном, — грустно вздыхает тот, мягко целуя ладонь, что всё это время была на его лице, устанавливая зрительный контакт. Как жаль, что на Мицую подобные трюки не работают. — Подай мне во-он ту ткань, в конце самой верхней полки. И Хаккай повинуется, знает, что нельзя им долго здесь оставаться, иначе его командир снова будет сидеть за швейной машинкой всю ночь. Ничего. Он уже представляет, как будет чувствовать чужие бока под своими руками, когда они будут ехать на собрание, рассекая ветер на излюбленном байке Мицуи — Impulse. Такие моменты были дорогими его душе. Даже слишком.

°°°

Майки сжимает очередную жестяную банку в своих руках, превращая её в маленький комочек и бросая прямо в лысину своего заместителя, пока тот недовольно шипит, а кровь в его венах вскипает и бурлит. Все в округе весело смеются, разбегаясь по разным углам комнаты, пока командиры Тосвы начинают свои дикие перепалки на свои пьяные головы. Все знают, что сейчас начнётся, и лучше держаться от них подальше. Мицуя и Хаккай приезжают как раз вовремя. Растаскивают парней по разным комнатам. И если Такаши был знаком с этими дураками всю свою осознанную жизнь, отчего Майки лишь по-детски заваливается в его объятия, виснет, как коала, Шибе всё же прилетает от разъяренного Дракена пару раз в скулу, оставляя красные следы. Мальчишка видит лишь чужую крепкую спину, да косичку, что каждый раз смешно подпрыгивает при ходьбе. Так было всегда — они ссорились, их растаскивали по разным углам, а через какое-то время снова прилипали друг к другу, как те самые две палочки «Твикс», которые изначально растаяли под воздействием опаляющего солнца, а потом застыли в непонятно каком положении, да таким способом, что отделить их было невозможно. — Отныне назначаю Мицую Такаши своим заместителем! Кен Рюгуджи снят с должности! — вопит пьяный Манджиро, показывая язык парню напротив, что уже успел снова комфортно расположиться на полу. — Эй! — на лбу Кена вздуваются вены, настолько он разозлён сейчас. — Это я первым познакомился с Мицуей, не тебе его вербовать Вот те раз, решили, из-за чего можно было отношения выяснять. Дураки да только. — Я ударю вас обоих, если сейчас же не заткнетесь, — раздраженно бормочет Такаши, отталкивая тело Сано от себя. А потом ярко улыбается. Он искренне любит своих друзей, а друзья любят его. — Мицуя~я, — теперь плывёт уже пьяный Нахоя, обвивая со спины чужую шею своими руками. Кажись, тот больше стоять и не может толком, настолько он пить не умел. — Давай отпиздим их сами, а потом уедем куда-то далеко в лес подальше от этого дурдома. Только ты и я. — Баджи! Отведи Улыбашку в кровать! — А ты Баджи даже и не трогай, — цокает Рюгуджи, морща свой нос. — Он закрылся в ванной со своим... Сам знаешь, с кем. Мне даже не хочется знать, чем они там занимаются. — О боже, Чифую спасать нужно, да как можно быстрее, — вскакивает Хаккай, разворачиваясь в сторону уборной. Но тут же холодная и такая любимая рука опускается на его плечо и давит, заставляя опуститься на своё место, а взгляд напротив чётко говорит: «Не стоит даже и лезть.» Шиба повинуется, доверяя чужим глазам, что так ласково на него смотрят сейчас. — Чифую, поди, кайф сам получает от всего происходящего. Видели бы вы, что они здесь творили, когда вас не было. Даже мне, человеку, который вырос в массажном салоне с особыми услугами, видеть это было противно. А я много дерьма повидал в своей жизни, уж поверьте. — Да ты ещё и сам девственник! — глумится Майки, пихая того в плечо своей тяжёлой и сильной ногой, да так, что плечо на полном серьёзе начинает ныть. — Во~он как раскраснелся, лысый чёрт. На тусовках глав и заместителей Тосвы всегда было весело. Пьяные подростки вели себя подобно маленьким обезьянкам в одном тесном вольере, которые не могут поделить банан. Как жаль, что Хаккаю сейчас плевать. И на их конфликты, и на хмельных друзей. Он лишь берёт чужую холодную руку, вновь прижимает её к своим губам, слегка сжимает своими пальцами. А конечность всё никак не хочет теплеть. «У людей с холодными руками доброе сердце», вспоминаются ему слова Кейске Баджи, что так любил все эти сопливые фразочки, которые тот брал непонятно откуда. Но сейчас он мысленно соглашается с его словами. Это так. У Такаши весь космос в глазах, всё добро мира в сердце, а руки — чистое золото. Мицуя не обращает внимания. Он привык ощущать на своих руках чужое тепло. Привык, что только один человек заботится о нём и так бережно относится к его здоровью. А ему большего и не нужно. Только чтобы он продолжал заботиться. Да и другие тоже не обращают внимания. Всё продолжают дурачиться, бросаться друг в друга банками, иногда даже с недопитым алкогольным варевом, зная, что не им это всё разгребать. А главнокомандующие второго отряда только этого и ждут. Смотрят друг на друга, пока их друзья потихоньку заканчивают свои юношеские шалости и расползаются по углам и комнатам; да так смотрят, что у обоих сердцебиение учащается. Неспешно отпивают из своих банок, наслаждаясь моментом, пока в комнате становится с каждой минутой всё тише и тише. Эти кадры и были отдушиной в их жизнях, а глаза друг друга — укромным и самым надёжным местом. Даже при уборке хаоса, что развели молодые ребята, не чувствовалось какой-либо напряженности между ними. Сопение друзей издалека действовало, как успокоительное. Да, и храп Кен-чина тоже. А Хаккай время от времени засматривался, да снова восхищался трудолюбием и усердием своего старшего. Руки Мицуи умели не только шить, но и убирать, готовить, стирать. Быть ласковыми и нежными, но в тот же момент и грубыми. Единственное, с чем они не справлялись, — клавиатура. Во всём остальном они были идеальными. Хаккаю хотелось... Нет, даже не так. Хаккай желал, чтобы и про его руки кто-то думал так же, как и он думает про Такаши. Хотя, скорее, играл здесь роль именно человек и его предрассудки, его характер и модель поведения. Вряд ли бы старший изменился, заменив кто-нибудь его драгоценные конечности на чьи-то другие. Даже так Шиба не переставал бы им восхищаться. — Куда снова летаешь? — вытягивают его из собственных мыслей. «Я же здесь, — хочется закричать, — так почему зацикливаешься на других вещах?» Заглядывает в свою раскладушку, проверяя время, и снова одаряет своего младшего ласковым взглядом. — Пойдем на балкон? И, синеволосый уверен, никто бы не устоял перед этим человеком. Поэтому он покорно следует за своим другом, кидает взгляд на ночной город вдали, набирая свежий воздух в свою грудь. Ничто не испортит этот момент. — Смотри, — чужая рука оказывается у него на плече, пока свободной Мицуя держит зажженную сигарету, с которой начинает сыпаться пепел. И когда он только успел закурить? — Звезды сегодня так ярко светят. Если бы падала звезда, что бы ты сейчас загадал? — Никогда не расставаться с Мицуей Такаши. Я восхищаюсь им. Как никем другим. Думаю, он этого не знает, но я дорожу им больше всех на свете. Мне ничего больше не нужно в этом мире, только он один. Только ему не говори, лады? — Лады, — смеется тот. Рука Такаши оказывается на чужом затылке, и он тянет мальчишку на себя, касаясь своими губами чужих, вовлекая в совсем невинный поцелуй. Видит, что Шиба шокирован, знает, что никогда ни с кем не целовался. Ну совсем ребёнок. Губы старшего отдают сигаретным дымом, что успел смешаться с остатками алкоголя. Руки их сплетаются, пока сигарета летит с балкона на чью-то голову. Их не волнует сейчас, что с ней случится. Их волнуют только они в данный момент и при данных обстоятельствах. Мицуя снова проявляет инициативу, становится немного напористее, углубляет поцелуй, пока партнёр его позволяет брать над собой верх. Целует со всей нежностью и трепетом, заставляя Хаккая дрожать от чувств, а ноги подкашиваться. Целует до тех пор, пока ни у кого не остаётся воздуха в лёгких. А после обнимает одной рукой чужую талию, утыкаясь в ключицы своим острым носом. — Никогда не расскажу. Это будет моей тайной. И пусть ни одна звезда даже не собирается падать. Им не нужны призрачные желания, озвученные в один-единственный в жизни момент. Пусть висят на небе и освещают ночные города дальше, как Хаккай освещает жизнь Мицуи, а Мицуя освещает жизнь Хаккая. — И ещё... Передай Мицуе Такаши, что его заместитель очень его любит. — Он передаёт Хаккаю Шибе, что любит его не меньше. Ночь и не собирается подходить к концу, как и парни не собираются отлипать друг от друга.