Дезертир и любовь. Пламя

Я бежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали меня по лицу, рвали одежду и царапали до крови. Страх. Страх. Страх. Бесконечный, безжалостный, поглотивший всю мою суть. Я просто захлёбывался, а в ушах звенели взрывы и выстрелы. Перед глазами гибли товарищи. Гюнтера разорвало, Ульрих получил пулю в голову. А Фриц оказался под русским танком. Я много плакал в последнее время. Когда лейтенант приказал — в атаку — плакал. Когда надо мной свистели пули — плакал. Молился и плакал. Я глотаю солёные слёзы и убегаю всё дальше и дальше. От взрывов, от выстрелов, от раскалённого железа, пронзающего тела. Без сил я упал на колени. Дождь накрапывал, холодил горящий лоб. Нет, так нельзя. Так нельзя. Я — немец… Я — немец? В ужасе я начал сдирать с себя форму с имперским орлом и нашивками рядового Вермахта. Мне всего двадцать пять лет. Я не хочу умирать. Я рыл землю прямо руками, сдирая их в кровь. Закопать. Пусть хоть голышом сновать по лесам, но чтобы никто здесь не увидел немецкой формы. Мне конец. Страх. Страх. Страх. Я прикопал форму как мог. И остался в белье. Холодно, да, сентябрь… Но лучше от холода, чем от пыток в плену. Прости меня, боже. Я не виноват. Я всё потерял: пистолет, сухпаёк, флягу с водой. Слабость и голод валили с ног, но страх гнал и гнал. Я сдался в душе. Я не хочу воевать. Я просто бежал. Бежал и бежал, пока не споткнулся и не рухнул ничком. Лёгкие выгорали. Насилу я хватал воздух. Я лежал лицом в землю, и она, сырая, холодная, успокаивала меня. Насилу я повернулся на бок и съёжился, подтянув к подбородку колени. Я здесь один. Мамочка, мама. Хочу домой. Я случайно заметил, что споткнулся о труп. Русский лежал с простреленной головой. А рядом ещё один и ещё. Миг я соображал, а потом подхватился и принялся стягивать с русского форму. У него было всё: оружие, даже нож. Вещмешок с едой и водой. И бинокль. Я забрал их. И взял его документы. Русский я знаю неплохо. Понимаю практически всё. И говорю сносно. Если что, можно притвориться, что шепелявлю. Дефект челюсти, например. Дрожащими руками я листал его документы. Иван Смирнов, восемнадцатого года. Мы с ним почти одногодки. Он — старший сержант. Теперь старший сержант — это я. Я больше не Ганс Кляйнерманн, я — Иван Смирнов. Я затолкал его документы в карман. Мои документы. Поднялся на ноги. Где-то грохнуло, и я ощутил резкую боль. Рухнул около тела и понял: мне прострелили бедро. Крик рвался из горла, но я прикусил край вещмешка. Боль — от неё темнело в глазах. Всё, мне конец. Я чувствовал, как истекаю кровью.

***

Я отстала от подруг и, кажется, заблудилась. Не могу ходить так же быстро. У меня больная нога, я опираюсь на палку и сильно хромаю. Я устала, поставила на землю корзинку грибов. С каждым днём мне всё страшнее сюда приходить. Грохочут взрывы и выстрелы, люди судачат, что видели немцев, видели наших убитыми. Страшно. Среди веток я уже не вижу подружек. Я должна как-то найти их, но даже «ау» крикнуть страшно. В ситцевом платьюшке и бабкиной свитке уже холодно становилось ходить. Ветер пробирал меня до костей. Я тощая, низкая. Слабая. Я перевела дыхание и подняла корзину. Опёрлась о палку и сделала неуклюжий шаг. Птицы пели, шумела листва. И среди этих звуков я различила что-то, похожее на жалобный плач. — Кто тут? — шепнула я. Ясно, что не услышат. Я и сама почти не услышала. Почему я пошла на звуки? Наверное, надо было уходить подобру-поздорову. Невдалеке затрещали кусты. Я остановилась. Застыла. Ужас не давал мне с места сойти. И тут я увидела человека. Он с трудом полз и плакал от боли. Наш, советский солдат, а его правая брючина была мокрой от крови. — Потерпите, сейчас, — я поковыляла ему навстречу. Хотя чем я могла помочь? У меня только косынка. Разве что, ей перевяжу кое-как. — Меня Леной зовут, — говорила я, с трудом присаживаясь рядом с ним. Солдат лежал и глядел, грязный весь. И в глазах у него плескалась боль и мольба. Бедный. Слёзы текли по щекам. — Я сейчас, потерпите. Он что-то шептал, перевернулся на спину. — В мешке есть бинты. Его кряхтение я едва различила, и сразу полезла в мешок. Пакет первой помощи оказался нетронут, и я сейчас же обмотала им его ногу повыше раны. На время, чтобы кровью не истекал. Его надо тащить в село, надо обрабатывать рану. Но как я его дотащу? Боль в глазах солдата менялась на благодарность и вспыхивала снова: рана болела. — Ваня, — шепнул мне солдат. — Держись, Ваня. Я помогу.