Ах, какая женщина

Жаркий июнь был полон чудесных открытий. Полон музыки, зелени, освежающего ветра, дующего в лесу, горячего песка на сосновых холмах, через которые на велосипеде добраться можно было с отчаянным трудом. Карачак, до которого все добирались за два часа, Ромке дался за час — с его-то мотоциклом. На карьере собрались почти все, они тут с утра сидели, но Ромка привез Петровых только после обеда: когда с утра выкопал три ведра картошки, все полил и убрался в доме. Аня и без него могла бы сюда приехать, у них-то с Олежкой ничего дома не было по хозяйству, все покупали в городе на базаре, но она дождалась его. — Принц приехал! — вспомнился Олегов крик из окна, когда Ромка остановился у знакомых ворот. А потом послышался и визг — Анька шлепнула больно громкого брата полотенцем. Но она никогда его не била всерьез, так что Олег часто после этого тут же разражался смехом. Петровы с собой везли хлеб и воду с лимоном, которые Олежа старательно все утро резал, давил и в бутылки еще дольки пропихивал. Рома взял свежие помидоры с огорода и сумел умыкнуть у матери шматок сала. Намечался прекрасный день. Тут уже веселье было в полном разгаре. Какие-то мужики еще неместные приехали, из магнитолы у них орал Ласковый май, причем еще издалека, когда в бору сосновом ехали. К тому времени, как до Карачака докрутили, заиграли Иванушки, Олег бросился подпевать во весь голос, Аня задумчиво улыбалась. Рома поехал мимо Карачака, чуть дальше. Карьер, конечно, был крутым местом, но не хотелось, чтобы людей было много. — Куда мы? — раздосадовано спросил, перекрикивая рык мотора, Олежа. — Туда, где ты нырять с высоты не будешь, — ответила ему Аня, а Рома расслышал. — Да я че, ребенок что ли? — надул губы ее брат. — Не чёкай, — напомнила Петрова. Рома ухмыльнулся. — Не ухмыляйся! — Аня привстала, чтобы ему было лучше слышно. Он продолжил ухмыляться. Всем было понятно, что он на Олежу оказывает большее влияние, чем его папа, дядя Карэн, или мама Ольга. Наверное, дядьку Карэна это оч бесило, но он Рому еще ни разу из их дома не выгнал. Строгий был мужик, и даже крикливый, но не тиран. За спиной давно уже утихло «А тучи как люди», и обрывистый берег стал выравниваться понемногу. Зачастили снова деревья, в этот раз березы с липами, ивы далековато от берега росли, потому что земли тут было мало, доехали до самой большой, в ее тени и решили остановиться. За кустами показался бережок, покрытый негустой травой, и заводь была неглубокая. Завтра бы съездили на глубокую, без Олега, но пацан за лето еще ни разу речку не видел, надо было и ему показать. Ромке в свое время никто не показывал, он сам брал и ехал, и потом по шее получал. А за Олега он волновался больше. Может, потому что он уже и ему был, как младший брат. — Красиво, — Аня скинула балетки и поставила на бережок корзинку с едой. — Хреновые места не выбираем, — Ромка бросил тут покрывало и стал раздеваться. — Давай, а то голову напечет, пока заглядываться будешь. — Отвали, — Аня прищурилась, но беззлобно. Ромка хыхыкнул и залез в воду. Холодная гладь окутала его, и стало еще лучше. Пятифанов перевернулся на спину, прищурился от солнца — было видно ясное голубое небо, яснее некуда, такое просторное, далекое и охватывающее все-все-все. Рома закрыл глаза, и стало слышно, как вода, словно в быстром ручье, шумит, утекая мимо, не стоя на месте; как осока шелестит, как стучит камышовый тростник, и как звенит листва деревьев на ветру. И как Олег визжит, прыгнув в воду. Аня молчала, позволив ему прокричаться, тем более что мелкий стал почти сразу хохотать от счастья и радости. — Ромка, Рома! — позвал он. — Не трогай человека, — вздохнула Аня. Рома повернул голову, чтобы найти ее глазами — хотелось увидеть ее на фоне зеленого шумного и синего бескрайнего. Увидеть, как у нее волосы разлетаются в стороны, и как нос начинает уже краснеть, даже намазанный этим антизагаром (сметана была вернее). И как она смотрит огромными глазами, такими же ясными как июньское небо, умудренными уже, внимательными, и улыбается. Рома был влюблен, ему уже давно это стало ясно, как и всем вокруг, наверное, но ему хотелось верить, что Аня еще не знает, и что их дружба еще хоть какое-то время будет длиться, пока ему не придется однажды обнять Петрову в последний раз. Идиот был Толька Морозов, что бросил Аньку. Да, Рома радовался, прыгал по дому, как одержимый, когда об этом узнал, и все равно сложилось ощущение, что Аню выставили какой-то тронутой, какой-то бракованной, какой-то недостаточно замечательной для такого идола как Толик. Аня была даже лучше его, Пятифанов это знал. Аня вошла в воду, не медля, но и не ринулась нырять с головой. Аккуратно подошла к Ромке — здесь вода ей была по грудь, — и потрепала по мокрым волосам. Синий сплошной купальник ей шел, потихоньку темнел уже от воды, и не скрывал, как соски на груди затвердели от вхождения в воду. Ромка усмехнулся, чтобы скрыть неловкость. — Поглядите-ка, накопал своей картошки, устал… — забормотала Петрова. — Ты как кот. — Я пес, — возразил Рома. — Ах да. Отстранившись, она стала плавать. Сначала попробовала против течения, потом по нему, затем, подустав, тоже стала плавать на спине. К тому моменту, когда Рома, наотдыхавшись, перевернулся на живот, Петровы уже плескались друг в друга водой. Закатили и ему по лицу, он ответил. Замучили Олега, и тот со смехом выбежал на берег, сразу начиная доставать еду. Видимо, весь день они бы тут не прожили. Рома и забыл, какими голодными бывают шестиклассники. Аня была счастливая. Ничуть не замерзшая, тут она была как рыба в воде. Все равно начала загорать — покрываться красными пятнами, которые отчасти прикрывали мокрые платиновые волосы. — Пошли на берег. В тень, — предложил Рома. — Поедим хоть немного, пока нам осталось. Аня явно выглядела так, будто не прочь еще поплавать, но согласилась пойти. — Был бы тут Бяша, фиг бы ты предложил, — с весельем сказала она. Но Бяши тут не было, чувака запрягли весь день копать картошку у тетки, а вечером он бы копал дома. Бяша, наверное, проклинал их там щас. При мысли об этом хотелось смеяться, и Рома засмеялся. Украли у Олега два бутерброда и сели под ивой, перенеся туда второе покрывало. Аня, широко раскрыв глаза, оглядывала все пространство, пытаясь запомнить каждую деталь — медлительных стрекоз, накренившиеся к воде камыши, и все остальное, что Ромка приметил сразу, зная: Петрова это нарисует в первую очередь. — Завтра хочешь на Карачак поехать? — спросила Аня. — Возьмешь меня с собой? — На карьеры? Не зассышь? — вырвалась ухмылка. — У меня яйца больше твоих, — напомнила Петрова. Пятифан рассмеялся громче. Так он любил Аньку, просто донельзя. За то, что, при всей своей возвышенности, умудренности, задумчивости и аккуратности, она была отважной — иногда даже до крайности, не была снобом, как были другие почти богатые семьи в поселке, и могла общаться вот так: не как девчонка, даже не как некоторые пацанчики. Им с Бяшей повезло в жизни лишь однажды — когда Анька после того, что они по просьбе Семена согласились ее запугать, согласилась их простить, и даже скоро стала с ними корешиться. Вот просто так корешиться, по дружбе. Что в них было такого? Ромка не особо понимал даже сейчас. Вот Толик Морозов ей больше подходил, она с ним все равно умудрилась хорошо общаться, а в пятнадцать даже встречаться начала, и чем закончилось? Оказалось, Анатоль Морозов не такой уж и умный, и не такой благородный. Аня не хотела говорить, почему так случилось, сказала, что «расстались взаимно», но вся школа на ушах стояла, и все шептались: Петрова шлюха. Девчонок Рома не бил за это, а пацанов бил, и дрался так, что самому уже нос сломали, вот только зажил. Даже плечо потянул недели две назад. — Если на Карачаке людей будет поменьше, тогда поедем, — кивнул он наконец. — Боишься людей? Какой храбрый пес, — Аня захихикала. На их глазах, наевшись и отсидевшись, Олег опять полез в воду. Крикнули ему, чтобы на глазах был, Олежка показал пальцами «окей» и плюхнулся в реку плашмя. — Просто одноклассников не хочу видеть, заебали их рожи. Три месяца хоть отдохну от них, — Рома едва повел плечом. — И меня достали… Но пускай не думают, что я от них прячусь, — Аня кивнула самой себе. Потом встретила Ромин заинтересованный взгляд. — Как плечо? — Нормально, — сказал он. — И нос цел. — Надеюсь, ты хотя бы за лето не упадешь больше ни на чей кулак? — Петрова продолжала улыбаться. — Надеюсь, за лето все научатся держать язык за зубами, — ответил он. — А если вдруг они правы? Они еще не говорили об этом: о том, как в школе Аньку называли. Рома, впрочем, долго не думал. — И че теперь? Можно рот в сторону моих друзей открывать? — он прокашлялся и уверенно заявил: — Я за своих всем надаю. Ты бы за меня тоже вступилась. — И то правда. Аньке, вот, ничего не мешало драться и с девочками. Девочкам вообще было в этом плане куда легче: и мальчику проиграть не стыдно, и другой девчонке навалять незазорно. Но Анька всегда выигрывала: и Бабурину, огромному медведю, нос разбила, за что его зашкварили бы, не пропади он без вести; и Катьке потом косу чуть не вырвала, за что Лиль Пална ей до самого увольнения двойки ставила. И за Рому даже вступалась перед пацанами, и не боялась им говорить заветное «раз на раз». А пацаны не решались: побить девчонку плохо, а проиграть ей — еще хуже. Анька всегда прекрасно знала, на что идет. — Толик девственник просто, — тихо сказала Аня. Рома удивленно посмотрел на нее, и прошло несколько неловких секунд, прежде чем он, поняв, засмеялся. — Тогда все ясно! А я и не удивлен! Все девки им восхищаются, а потом нос воротят. Вот оно, в чем дело. Вот тебе и первая флейта школы, — и разоржался так, что сам себя не мог успокоить. Пока не осознал главное, что Аня хотела сказать. — Погоди. Так вы, что ли… — Не-а. Совсем. Я не захотела, морозилась от него месяца два. И он лопнул, как шарик, — Петрова улыбнулась, но было заметно, как ей стало неловко — краснота ее щек явно не была следствием солнечных ванн, и обнимала она себя точно не в попытке согреться. — Не думала, что он настолько дурак, что какие-то сплетни про меня пустит. — А он, получается, только из-за секса тебя и бросил. Ебанат, — буркнул Рома. — Набью ему хлебало. — И загремишь опять, уже не по малолетке. Толик — он же не такой, как остальные. В полицию напишет обязательно, — Аня успокаивающе сжала плечо. — Брось. Нам тут год осталось проучиться. А потом в Москву. Об этом они еще реже говорили. Рома очень неохотно согласился — он еще полгода назад в армию хотел, но Анька со скрипом переубедила, и до сих пор иногда проверяла: не передумал ли. Чтоб еще раз начать его убеждать. — В Москве таких Толиков-анаболиков полным-полно, — заворчал Пятифанов. — Опять влюбишься в какого-нибудь хорошего. А вдруг он еще хуже этого. — Не влюблюсь. Я и Толика не любила. Просто думала, что люблю… или полюблю его и это будет правильно, — Аня развела руками. — А потом поняла, что все-таки ничего не изменится. Все-таки, не Толик мне нужен. Она посмотрела на Рому, отведя взгляд от речки, и улыбнулась совсем смущенно. Рома и сам ощутил, что краснеет. Но потом нахмурился. — Ну… В Москве их пруд-пруди. Всяких. И Толиков, и Саш, и Славиков, — сказал он. То ли по спине стекали подсохшие речные капли, то ли пот от волнения, то ли так странно бежали мурашки. Аня повернулась к нему всем телом, почти упираясь в бок очень милыми острыми коленками, белыми-белыми. Рома не сразу сумел перевести взгляд с них на Анино лицо. — Наверное, и не они мне нужны. Я одного только люблю. Таких в Москве нет, — заключила она, как Роме показалось, с некоторой обреченностью. Рома поджал губы и посмотрел на речку еще раз. Олежа возился с отломанным камышом, и шумела вода, и зелень приятно колыхалась, и словно молча ему подсказывала, призывала: подвинься к ней. Наклонись. Спроси. Но это же была чушь. Он же был Рома Пятифанов, стоявший еще пару лет назад на учете в милиции. С отцом-психом, который умер. Без гроша за душой, с одним мотоциклом, который еще дед отцу передал. Без всякой этой возвышенности. Из возвышенного в нем было только имя: Роман. А еще Рома плевался семечками и по фене разговаривал. Дядя Карэн отпускал Аню с ним гулять, потому что еще даже не все знал. — Ну так… Найди его. Ты ж как гора... Ну, типа... Ну, как Магомед, скорее. У тебя все получится, короче, — сказал Пятифан. Затих ветер, далеко в небе послышался крик птиц. Даже вода словно стала бежать тише, а Олежка вздохнул, садясь к ним спиной и тоже оглядывая стену осоки, за которой скрывалась степь с редкими чащами. Все замолчало, застыл даже воздух, ставший тяжелым. — Ну ты и тупой, Ромка, — усмехнулась Анька. — С чего в… Пятифанов обернулся к ней, уже насупив брови, как вдруг Анька вытянулась, а его потянула к себе за шею, и поцеловала. Холодные у нее были губы, а намазанный кремом нос мазнул по щеке. Пахло хлебом, пахло рекой, и плечо морозил ее мокрый купальник. Аня дождалась, когда он ей ответит, и стала слегка посасывать его нижнюю губу. Рома застонал, и Петрова тут же отстранилась, глядя на него довольно, с надеждой. Глаза у нее были все такие же ясные, как небо, и она, наверное, впервые в чем-то сомневалась, но все равно не перестала почти задумчиво улыбаться. — Ладно, — Рома, не сумев взглядом оторваться от ее лица, уже совсем не хмурый, улыбнулся. В груди болело от того, как было хорошо. И сжималось все. Он кивнул. — Тупой так тупой. И потянулся за поцелуем снова.